И снова, как когда рязанские люди хватали царя с братом его, Василий вдруг словно проснулся.
— Ироды! — выкрикнул он так, что слышно было во всём зале. — Иуды Искариоты! Получили свои свейские сребреники! — Он кричал и плевался, проклинал всех, кого узнавал в лицо, сулил им все казни египетские и смерть всему роду. — Откликнется ещё вам, иуды, ваше деяние! Все на осинах закачаетесь! Всем вам погибнуть без покаяния!
— Тащи их уже, — велел Захарий Ляпунов, — довольно лаяться. В монастыре, чай, намолчатся ещё.
Рязанские дворяне вместе с чернецами, тоже, надо сказать, довольно дюжими, повлекли-таки сопротивляющегося монаха Василия и брата его прочь из зала. Громовым раскатом за ними закрылись двери. Тут же покинул зал и игумен Чудова монастыря архимандрит Варлаам.
— Вот и осталась земля наша без царя, — проговорил так тихо, чтобы услышали его лишь служки, патриарх Гермоген. — И смута великая сделалась на земле нашей. Кому же под силу отстоять её пред Господом…
И он вслед за игуменом вышел из зала, не желая и далее участвовать в том разбое и безбожии, какими почитал нападение на царя и насильный постриг его в монахи.
Мягко стелет, жестко спать
Конечно же, покинул Литву я далеко не сразу, и границу в районе той же Рудни миновал снова ближе к зиме. Оставалось только на Бога уповать, чтобы дороги не размыло так, что и конными успели добраться хотя бы до Смоленска. В большом городе и жить удобней, надеюсь, воеводой там всё ещё Шеин, который меня прочь не прогонит, да и новости узнать можно будет. Однако чем ближе была граница, толком не определённая, просто некая умозрительная линия, нанесённая на карту ещё при Грозном и Батории, тем хуже становилась погода. Казалось, от разверзшихся хлябей небесных обритое, наконец, после стольких дней ношения усов лицо, чесалось вдвое сильнее, нежели обычно. Отчего я пребывал в раздражении, то и дело срывался на дворян из невеликого своего отряда, но они понимали всё и незаслуженные упрёки сносили воистину стоически, лишь повторяли вслед за крещёным татарином Зенбулатовым «Кысмет» или «Иншалла», хотя уж им-то православным подобные словечки не к лицу.
Уехать сразу после разговора с Сапегой не удалось бы ни в каком случае, на это я и не рассчитывал. Подготовка заняла почти месяц, по истечении которого я покинул Вильно, как говорится, инкогнито. Официально великий князь литовский столицы не покидал, оставаясь на престоле, манифест же великий канцлер держал при себе. Юридическую силу он получит лишь будучи обнародован, пока же это только бумага с красивым текстом и украшенная картинками. Да, документ был богато проиллюстрирован, на первой странице располагался герб Литвы, последнюю же украшала мои парсуна в полный рост, помещённая между двумя рыцарями в броне литовских гусар, которые, как пояснил мне Сапега, символизировали Корыбута и Гедемина, моих предполагаемых предков по литовской крови. Конечно же, по городам и весям разошлют далеко не столь красивый экземпляр, он был изготовлен один и останется лежать в Вильно, конечно, если будущий великий князь не пожелает уничтожить саму память о моём недолгом правлении.