— За что два наряда, товарищ старший наставник? — Ага, слегка проняло засранца.
— Ты зачем старика обижал? — неожиданно и совсем не в тему спросил Болдырь.
— Так он же старикан, какой из него красный командир? — убежденно произнес Варфоломеев. — Ему в Мухосранске на завалинке самое место, а не в нашем училище!
«Чтобы ты понимал в красных командирах, щенок!» — мысленно усмехнулся Болдырь, а вслух произнес:
— Я тоже не в восторге, курсант! И дорого бы дал, чтобы этого старикана в моем взводе не было — он мне все показатели завалит.
— Вы серьезно сейчас, товарищ старший наставник? — Удивленно захлопал глазами Варфоломеев, явно ожидающий основательной выволочки.
— Более чем, товарищ курсант, более чем…
[1] Строки из стихотворения «Опытная Соломонова мудрость, или Выбранные мысли из Екклесиаста» Николая Михайловича Карамзина.
[2] Перифраз цитаты из «Поучения» Владимира Мономаха: «Велик ты, Господи, и чудны дела твои. Разум человеческий не может постигнуть чудеса твои».
Окончательно разобравшись с хитиновыми диверсантами, я с удовольствием навалился на слегка подостывшую кашу. Наворачивая её за обе щеки, прикусывая ломтик хлеба с тонкоразмазанным слоем масла, я обратил внимание, что наша соседка по столу — Зоя Абросимова, практически ничего не ест, а только брезгливо ковыряется ложкой в тарелке. Понятно, девочка-то совсем непуганая, выращенная, можно сказать, в тепличных условиях, в отличие от круглой сиротки Надюшки, которая едва ли не быстрее всех нас управлялась с «веслом»[1]!
Вона, как мечет, ажно за ушами пищит! Молодец, Надюшка, по жизни не пропадет!
— Зря ты, внучка, такой доброй пищей перебираешь! — С набитым ртом прочавкал я, обращаясь к Зое. — А ну завтра в бой? И много ты с пустым брюхом навоюешь?
— Да как вы можете сравнивать, дедушка? Обед и война — вещи совсем не совместимые!
— Ух ты ж, больно категоричная! — фыркнул я, едва не подавившись. — Вот когда посидишь с недельку на одной водичке, а пустое брюхо начнет такие протяжные «концерты» выдавать, тогда и поговорим. Вот, послушай лучше, чего старый расскажет: служил я как-то ишшо в молодости на Дальнем Востоке (нет, ну не говорить же им, что на Дальнем Востоке дедушка в принудительном порядке вкалывал на лесоповале)…
— Это в Русско-Японскую, Гасан Хоттабович? — неожиданно уточнил Шапкин.
Вот ведь деловой, недаром его дед — серьезный командир! И этот малец со временем далеко пойдет!
— Пущай будет в Русско-Японскую — не суть, — легко согласился я, надеясь, что никто из слушателей не сопоставит дальнейший рассказ с реальными событиями того времени. — Так вот, остались мы по ранней весне в тайге совсем уж без провиянту… От голодухи так ослабели, даже зверя добыть не могли! Не говоря ужо ни о каких военных маневрах. Холодно, голодно, цинга тута же… Зубы запросто, а не фигурально, на полку положить можно… И одного лишь Еньку Кима — корейчонка из нашего отряда, никакая хворь, сука, ну никак не берет! Прижали мы его, значит, с ребятами основательно: колись, где еду заховал, гад? Деваться-то ему, стал быть некуда, ну и повел он нас в лес, значит… недалеко совсем — пару сотен метров… Да и ту сотку с трудом ноги поднимали… Подвел он нас к старому сломанному кедру-великану, что гнил в узком овраге уж не один десяток лет. Вот, говорит, тута еда! По-русски-то не слишком кореец балакал, но понять можно было. Где, говорим, еда-то, баклан?