Он смотрел на Червина, изучая его реакцию, потом скользнул по Ратникову, оценивая его игру, потом его глаза медленно, без суеты, оглядели толпу и встретились с моими.
Старый улыбнулся мне и кивнул. Он явно сразу все понял.
Червин молчал. Он терпел эту публичную, унизительную порку, не пытаясь перебить, не бросаясь в оправдания. И я понял почему. Любое его слово сейчас, без моего физического присутствия здесь, на этом помосте, было бы воспринято как слабость. Как жалкая отговорка.
Молчание было вынужденной, горькой тактикой. Он ждал меня, зная, что без главного живого аргумента любой его ход будет проигрышным. Поэтому сознательно стоял и принимал удары, терпел это унижение.
Не ради власти, не ради амбиций или жажды контроля. Ради долга. Ради обещания, данного умирающему Федору Семеновичу. Эта мысль ударила меня острее, чем самый колючий зимний ветер на улице.
Этот суровый человек сознательно подвергал риску свою репутацию, свое положение, все, что у него оставалось, под сокрушительный удар, чтобы дать мне, чужому, по сути, человеку, шанс. Чтобы исполнить слово.
Холодный расчет в его адрес внутри меня смешался с с чувством, что не могу, не имею права позволить этому поступку оказаться напрасным.
Я не сказал ни слова Грише, не обменялся с ним взглядом. Просто двинулся вперед.
Конец ознакомительного фрагмента.