Врубель – это порог. Его «Демон» сидит не на горе, а на границе миров. Он не падший, он – тот, кто видел слишком много и не может вернуться. Его живопись – это место, где любовь перестаёт быть человеческой и становится космической. Смотреть на Врубеля больно. Потому что он показывает, что за пределами радости и печали есть что-то, для чего у нас нет слов. Это что-то – и есть то самое, что я увидела в золотой реке. То, что вмещает только Он.
Моя жизнь вела меня через любовь и боль к тому, чтобы начать писать самой. Каждый мужчина был уроком формы. Учитель – вертикалью. Художник – страстью, которая жжёт и очищает. Анатолий – зеркалом, в котором я увидела себя. Монах – напоминанием, что душа не одна. Академик – жаждой познания, которая оказалась жаждой прикосновения к Тайне.
А потом осталась я и холст.
Я пишу не то, что вижу. Я пишу то, что видит во мне та точка. Свет, который течёт из неё сквозь руку, сквозь кисть, сквозь масло – на ткань. Иногда я не знаю, что получится. Я просто впускаю. А потом смотрю и узнаю: это – Коровин, это – Ван Гог, это – Врубель. Но это – я. Та, которая позволила любви перетечь.
Я больше не ищу её в мужчинах. Она есть. Она всегда была. Просто я путала её с желанием быть понятой, спасённой, увиденной. Теперь я не путаю.
Я вижу её в глазах Ирис, когда она приносит чай и спрашивает: «Ну, что там у тебя?». В молчании кота, который ложится на незаконченный холст, будто знает, где тепло. В запахе скипидара, смешанном с утренним кофе. В том, что я могу простить Кириллу его ярость, потому что понимаю: он тоже искал, только не знал, как.
Любовь перетекает. Из картин – в людей. Из людей – в Бога. Из Бога – обратно в мазок. Это круг. Не тот, который замыкается, а тот, который раскручивается в бесконечность.
Я пишу эту книгу не для того, чтобы меня поняли. Я пишу её, чтобы зафиксировать: это было. Свет был. Река была. Алатырь-искра в груди – не выдумка. Всё это правда. И если кто-то прочитает и узнает в этом своё – значит, я не зря держала кисть.
Сейчас за окном вечер. Кот ушёл на кухню, требует есть. Я пойду дам ему корма. Потом вернусь к холсту, где застыло то, что я не умею назвать. Может быть, это и есть формула Единого Поля. Не в словах, не в цифрах. В том, как свет падает на подрамник. В том, как я дышу.
Артур вышел из метро на «Смоленской» и сразу попал в лобачевскую ячейку. Стеклянные фасады разбегались в бесконечность, реклама кричала цветом, люди текли, как частицы в броуновском движении. Он уже привык – переключил восприятие на нейтраль и пошёл в сторону Старого Арбата, туда, где геометрия сминалась в складки переулков, где ещё держались островки римановского пространства.