— Пап, я так боялась, что она однажды спросит у меня: простите, мы знакомы? — призналась мне Янина накануне отъезда Ангелины в лечебницу.
Эта была самая тяжёлая ночь в нашей жизни. Ночь после вечера, когда Ангелина впервые забыла нас.
Они готовили вместе ужин. А потом Ангелина повернулась к Янине и сказала:
— Спасибо вам за помощь.
— Нам? — Я услышал, как голос дочери дрогнул.
Я сразу всё понял. По пустому взгляду Ангелины, который она перевела на меня.
— Яни… — вздохнул я.
— Вы останетесь на ужин? — улыбнулась мне Ангелина.
Янина отбросила нож, который с грохотом упал на пол, и выбежала из кухни.
— Я обидела её? — Ангелина посмотрела ей вслед.
Утром мы отвезли её в лечебницу.
— Там о ней позаботятся, — убеждал дочь я.
Всю дорогу Янина молчала, а Ангелина уснула на заднем сидении.
— Она больше не вспомнит нас? Как Соломона и Оскара? — по щекам дочери катились слёзы.
Я меньше всего хотел, чтобы она страдала.
— Она забывает людей не в порядке важности, ты же понимаешь?
— Знаю, ты сейчас скажешь, что я должна принять и всё такое, но… — она всхлипнула.
— Ты никому ничего не должна, милая, — ответил я, смотря на дорогу, — ни мне, ни маме. Каждый переживает горе по-своему.
— Ты слишком спокойный в своём горе, — упрекнула меня дочь.
— Сейчас я должен быть сильным за троих: за себя, за твою маму и за тебя, — я посмотрел на неё.
Янина обычно находила отговорки, чтобы остаться дома, но в этот день поборола страхи и поехала со мной в лечебницу. Когда мы вошли в палату, Ангелина обняла дочь и облегчённо выдохнула:
— Я как будто не видела тебя целую вечность!
Янина позволила эмоциям выйти только тогда, когда мы возвращались домой. Она обнимала коробку и плакала.
— Мы сегодня делали кексы, я выбрала для тебя самые красивые! Шоколадные и с цукатами, как ты любишь, — Ангелина протянула ей крафтовую коробочку, перевязанную зелёной лентой.
— Я не знаю, как ты держишься, пап, — нарушила молчание Янина. — Это как игра в русскую рулетку.
Я молчал, потому что не мог подобрать нужных слов, чтобы объяснить ей всё, что чувствую. Надеялся, что когда-нибудь она сама поймёт.
В моменты, когда Ангелина помнила меня, она опускала голову мне на колени, как когда-то опускала на колени Соломона, и шептала:
— Ты ведь тоже можешь стать свободным… Почему ты выбираешь страдать?
— Потому что ты страдала за нас двоих слишком долго.
— Я люблю тебя, мой Мир!
— И я люблю тебя, мой Ангел.
Потом она засыпала на несколько минут. Я понимал это по её спокойному дыханию. А потом открывала глаза и смотрела отрешённо.
— Я пришёл рассказать тебе историю одной любви… — сглатывая ком, который до боли раздирал горло, говорил я, понимая, что она уже не помнит меня.