— И Зуев?
— Зуев напишет рапорт.
— Зуев напишет рапорт в любом случае. Но он не напишет того, что может навредить. Ручаюсь.
Рудаков думал.
— Ладно. Зуев тоже.
Запасные маршруты я начал готовить в тот же день. Не карту — карту могут найти. Просто ходил, смотрел, запоминал. Три маршрута на восток: один по реке, вдоль берега, в обход немецких позиций. Второй — лесом, севернее, длиннее, но скрытнее. Третий — через болото, с гатью. Если снова придётся.
Колька ходил со мной. Не потому что я взял — сам пристроился. На второй день, когда мы шли вдоль берега, он негромко сказал:
— Вы готовите выход.
— Разведываю местность.
— Это одно и то же.
Я посмотрел на него.
— Умный стал.
— Учусь, — сказал он без иронии.
Сентябрь разворачивался во всю красоту — листья начали желтеть, воздух стал резче, вода потемнела. Красиво, если не знать, что происходит. И я шёл по этому красивому сентябрю и видел его не как сентябрь, а как клетку часов до Вязьмы. Колька шёл рядом и видел, наверное, листья.
— Серёжа.
— А.
— Тот приказ. Про семьи.
— Что про него.
— Моя мать. Если со мной что-нибудь случится — что с ней будет?
Я остановился. Посмотрел на него — восемнадцать лет, лопоухий, серьёзный. Спрашивал не из страха — из расчёта. Думал о последствиях.
— Если в похоронке будет написано, что ты героически погиб, — она будет плакать. А если к ней придут и скажут, что ты дезертир и предатель… — развёл я руками. — Тут тебе виднее, я её не знаю. Давай так — просто стараемся сделать так, чтобы с нами ничего не случилось.
— А если случится?
— Если случится — будешь прорываться. Как мы прорывались в июне. Помнишь?
— Помню.
— Прорвёшься — ничего с матерью не будет.
Думал.
— А если не прорвусь?
Я смотрел на него.
— Колька.
— Я.
— Прорвёшься. Я прослежу.
Он смотрел секунду. Потом кивнул — медленно, как в первые недели, когда принимал что-то важное.
— Договорились.
Пошли дальше. Я думал о том, что только что пообещал. Не легкомысленно — я редко говорил то, чего не собирался делать. Но это было обещание, которое я не мог гарантировать полностью. Слишком много переменных. Слишком большая машина.
— Серёжа.
— А.
— Расскажи про мать.
— Что про неё рассказать?
— Какая она. Чтобы я знал, кого мы бережём.
Колька посмотрел на меня внимательно. Это был не тот Колька, который месяц назад стоял в теплушке и не знал, куда деть руки. Это был восемнадцатилетний человек, который понял, что обещание спасти его мать — это в первую очередь обещание для меня, а не для него, и что я держу это обещание лучше, если знаю объект.
— Зовут Анна Тимофеевна. Сорок шесть лет. На заводе шила перчатки рабочие — в Свердловске, на «Уралобуви», там и шили в том числе. С отцом в разводе с моих десяти лет. Отец пьёт. Сестра старшая, замужняя, в Уфе. Брата нет.