Рудаков поднял меня после обеда.
— Ларин. Сядь.
Я сел. Мы были вдвоём — Воронов куда-то ушёл. Рудаков помолчал секунду. Непривычная для него пауза — он обычно говорил без раскачки.
— Ты слышал приказ.
— Слышал, товарищ майор.
— Как оцениваешь?
Я посмотрел на него. Странный вопрос для майора — спрашивать оценку у младшего сержанта.
— Зачем вам моя оценка?
— Потому что твоя оценка обычно точная.
Я думал секунду.
— Приказ нужен. Дисциплина нужна, и она разрушилась в первые недели — я видел это сам. Без жёсткой воли держать невозможно.
— Но?
— Но исполнение может убить тех, кого не нужно убивать. Командиры, которые попадут в окружение не по своей вине, — они под этот приказ тоже попадают.
— Это ты называешь «жёсткие меры убивают своих».
— Это я называю так.
Рудаков помолчал.
— Под этот приказ мог попасть Капустин, — сказал он вдруг.
Я посмотрел.
— В первые дни. Он вёл роту через немецкие тылы три недели без связи. Формально — отступление. Формально — его семья под арест.
— Я знаю.
— И ты тоже. И я. И половина этого батальона.
Молчание.
— Именно поэтому приказ страшный.
— Именно. Но ты сказал — нужный.
— Нужный и страшный — не противоречат друг другу.
Рудаков смотрел на меня.
— Ты умеешь держать два противоречивых факта одновременно.
— Мир сложен и многогранен, — пожал я плечами.
— Ефрейтор с семью классами образования и таким мировоззрением, — заметил он. — Я с такими редко работаю.
— Все мы — из своих обстоятельств, товарищ майор.
— Вот это и любопытно. Из каких обстоятельств такой ефрейтор. — Рудаков посмотрел в сторону, потом снова на меня. — Не отвечай. Я свой вопрос задаю себе, не тебе.
— Так точно.
Я промолчал. Если Рудаков начинает в одной фразе формулировать вопрос и сам же его закрывать — это значит, у него этот вопрос давно. Его это не беспокоит на работу, иначе бы он его не задавал, а доносил. Беспокоит как факт, который надо знать. Это нормальное командирское любопытство, и пока оно остаётся внутри его головы, оно мне не вредит.
Рудаков откинулся на бревно за спиной.
— Я думал о запасных маршрутах.
— Я тоже.
— Зуев тебе сказал?
— Никак нет, товарищ майор. Сам думал.
— Когда начал думать?
— С того дня, как прочитал немецкую карту в пуще. Там было видно направление их движения. Если они пойдут так, как шли, — в октябре будет опасно.
Рудаков смотрел.
— Октябрь.
— Приблизительно. Может, раньше.
— Откуда такая точность?
— Логика движения войск, — сказал я осторожно. — Темп наступления, расстояния, сезон. Грязь в октябре замедлит, но не остановит.
Рудаков молчал долго. Я ждал.
— Хорошо. Готовь маршруты. Тихо, без огласки. Только Воронов знает.