— Я уже говорила, что ты смышленый парень Дарий, хорошо. Пусть будет так. — Леона пыталась выглядеть уверенной, но только один Всевидящий знает, чего ей это стоило. — Я не знаю, как ты это сделал, но из-за тебя я уже лишилась многих важных людей. Которых очень сложно заменить, они просто отказались дальше работать. И можешь не ходить за своими вещами, они у Карлотты, она тоже ушла из семьи, как и твой наставник. Я не буду тебя искать, лишь с одним условием, если ты не будешь вредить интересам гильдии, но должна тебя предупредить. Карло просто так тебя не отпустит, если ты действительно сбежал из тюрьмы. Он носом будет рыть землю в поисках тебя.
— Гильдия меня больше не интересует, а тем более все остальные банды, так что не переживайте. А что насчет дона Карло, я не собираюсь оставаться в городе, так что пусть ищет, если сможет найти я буду его ждать. Прощайте донна Леона!
И выйдя из комнаты, где жила самая опасная женщина этого огромного и перенаселенного города, я вздохнул. Я был свободен, ну насколько это было возможно, но у меня осталось еще несколько дел, нужно найти Клето, Карлотту и Мари. И проходя по коридору ее палаццо, на повороте к лестнице я наткнулся на зеркало, оно было большое, в богато украшенной раме, я помещался в нем в полный рост. И мельком взглянув в него, я не узнал то отражение, что оно показало. Я увидел в зеркале чью-то сгорбившуюся, готовую к прыжку фигуру, сжимающую острый меч. Грубое, ожесточившееся лицо с мертвыми полубезумными глазами. Я не сразу понял, что это я, у меня в памяти всплыло то отражение, что я видел в постоялом дворе у Ремая, когда я только приехал в город, это был уверенный и открытый, счастливый взгляд, полный наивных ожиданий, жаждущий приключений в новом мире.
Верующий в добро и справедливость.
Вспомнив то отражение, совершенно случайно отпечатавшееся в памяти, я пристально вгляделся в лживое зеркало напротив, я уставился на то, во что я позволил себе превратиться. Лицо в зеркале напротив выражало холодное безразличие и угрюмую решимость, а в глазах, глядящих на меня напротив, не было ни капли того мягкого и теплого, счастливого взгляда, там лишь отчетливо читалась холодная готовность убивать. Но ведь даже тогда я не был пушистым зайчиком, и если того требовали обстоятельства, я был готов драться и убивать. Меня так воспитали, я всегда был готов — слишком хорошо готов — воевать за то, что я любил и считал важным, против того, что ненавидел. Но как-то так получилось, что в итоге я сам стал олицетворением того, бороться против чего меня воспитывали изначально.