— Прости меня, — простонал он, цепляясь за мое платье руками. — Прости… Она меня околдовала… Эта какая-то магия… Внушение… Я был не в себе… Понимаю, звучит странно, но я действительно был не в себе… Аветта, прошу тебя! Не отталкивай меня!
Я почувствовала, как по телу пробежала волна брезгливости. Он, после всего того, что случилось, пытается обратно влезть в мою жизнь, снова стать частью ее. И от этой мысли меня затошнило сильнее.
— Ты обчистил банк, — вырвалось у меня, и в этом слове не было боли. Только горечь — та самая, что поднималась из желудка, когда я корчилась на полу. — Я пять лет строила тебя. А ты? Ты стал тем, кого я боялась: пустотой в дорогом костюме.
Тело застонало, вспоминая неудобное кресло, напряжение в спине, слипающиеся глаза. Эти чувства словно снова ожили в моем теле. Я даже почувствовала, как у меня снова стало тянуть шею.
— Мархартом, который целыми днями рыдает возле портретов о том, что он не смог, не достоин продолжить семейное дело. Мархартом, который проклинал своего гулящего отца, бросившего все дела на мать, которая в этом слабо разбиралась, а сам стал таким же!
От гнева все внутри звенело. От ярости у меня тряслись руки. Я хотела сжать кулаки, броситься на него, ударить. Изо всех сил! Выместить ту боль, что я почувствовала. Выместить то разочарование, которое едва не довело меня до могилы, если бы не чудовище в маске.
При мысли о нем, тело откликнулось жаром внизу живота. Оно привязалось к нему раньше, чем душа. Тело не умеет любить. Любить умеет душа. А тело может только хотеть. И оно хотело его. Снова и снова.
— У неё оказался сообщник! — выдохнул Мархарт. — Она… она украла всё! Даже мешок с деньгами! Я остался ни с чем! Я…
Мархарт не вернулся, чтобы попросить прощения, не потому что любит меня, не потому что в нем взыграла совесть. Он вернулся — потому что больше некуда было идти.
Он поднял на меня глаза — в них мелькнула привычная просьба. Старая, избитая: спаси меня.
На миг — всего на миг — в груди дрогнуло что-то старое. То, что ещё помнило, как он плакал, прижавшись лицом к моему платью, когда кредиторы стучали в дверь.
Но тут же — спазм. Желудок свернулся.
Нет.
Не сейчас.
Не после яда.
— Ты думал, что я мертва, — сказала я, глядя прямо в эту жалость. — И уехал. А теперь вернулся, потому что понял: без меня ты — никто. Даже твоя драгоценная певичка тебя бросила и ограбила.
И впервые за пять лет я не почувствовала жалости. Ни капли. Только физическое отвращение.
В душе был холод.
Тот самый холод, когда понимаешь: любовь была иллюзией. Ты любила не человека — ты любила надежду, что он однажды станет тем, кем должен быть.