В казарме было тихо. Краузе не спал — сидел у окна, курил, глядя на луну. Когда мы вошли, он перевёл взгляд на меня. Спросил без слов, одними глазами.
Я покачал головой. Ничего важного.
Он кивнул и отвернулся к окну. Разговор был окончен.
Пепел над каструмом
Сон, в который я провалился после возвращения из лупанария, был тяжёлым и бессвязным. Мне снились глаза той девочки — пустые, застывшие, как у античной статуи. Они смотрели на меня сквозь тысячелетия, и в них не было ни вопроса, ни ответа. Только вечность.
А потом пришёл звук.
Сначала я подумал, что это ветер. Степной ветер умеет выть по-разному: тоскливо, злобно, равнодушно. Но этот вой был иным — высоким, пронзительным, с металлическим привкусом, от которого закладывало уши. И он нарастал.
Я сел на нарах раньше, чем проснулся окончательно. Тело среагировало быстрее разума — так бывало не раз ещё под Мукденом, когда японская артиллерия начинала свой предрассветный концерт. Руки уже нашаривали ремень, ноги — сапоги.
— Aufwachen! — голос Краузе прозвучал как удар хлыста. — Alarm! Alle raus! Schnell!
В казарме мгновенно воцарился хаос, но хаос организованный. Люди, ещё секунду назад спавшие, теперь хватали оружие, застёгивали бронежилеты, нахлобучивали шлемы. Никто не кричал, не задавал вопросов — только лязг металла, топот босых ног по камню, сдавленные ругательства.
Я натянул сапоги, схватил винтовку. Патроны уже были в подсумках — с вечера не выкладывал, привычка, оставшаяся ещё с русско-японской. Хорошая привычка.
— Что это? — спросил я у Яна, который уже был полностью экипирован и выглядел так, будто и не спал вовсе.
Он не ответил. Вместо этого его лицо, обычно живое и насмешливое, превратилось в маску. Он смотрел в потолок, словно пытаясь пробить его взглядом.
— Летающие, — сказал он наконец. — Я слышал эти звуки, ещё там, за два года до того, как сюда попал.
Я не понял, о чём он, но спрашивать было некогда.
Звук вырвался наружу.
За стенами казармы раздался оглушительный грохот, от которого, казалось, камни содрогнулись. Где-то совсем рядом, может быть, в десятке метров, взорвалось что-то тяжёлое, и воздух наполнился вторичным, дробным треском — гравий, осколки, щепки барабанили по крыше, по стенам, по нашим шлемам.
— В укрытие! — рявкнул Краузе, но укрываться было некуда.
Мы выбежали во двор, и я на мгновение ослеп. Ночной каструм, ещё час назад спавший мирным сном, теперь полыхал. Где-то горели склады — высокое, маслянистое пламя, подсвеченное снизу багровым. Где-то стреляли из пулемётов — и наши, и римские, их очереди переплетались в хаотичный, рвущий тишину танец.