Это длилось, может, секунд десять.
Потом, конечно, все вернулось. Имя, история, студия, Инга, дверь, сообщения. Но эти десять секунд оказались важнее, чем можно было подумать. Потому что в них я вдруг почувствовала: пространство внутри меня не обязательно должно с утра до ночи принадлежать ему.
Я лежала под пледом и прислушивалась к себе. Не к телефону. Не к шагам. Не к чужому настроению. К себе. Это оказалось почти незнакомым делом. Тело было уставшим, плечи все еще зажаты, в груди жила тупая тяжесть, но где-то под ней, как тонкая теплая жилка под холодной водой, текло что-то новое. Не радость. Не свобода. Слишком рано. Скорее ощущение, что страх больше не держит меня целиком. Что он все еще есть, но уже не главный.
Телефон лежал на столе. Я специально не брала его в руки еще минут двадцать. Сделала кофе, открыла окно, постояла у подоконника. Город был обычный, равнодушный, сырой. Люди шли на работу. Женщина в красном пуховике вела мальчика в садик. Мужчина с рюкзаком пил кофе на ходу. Кто-то курил у подъезда. Мир продолжал существовать так, будто никакие жизни не ломаются. И в этом было не только оскорбительное равнодушие, но и странное утешение. Оказывается, даже если внутри тебя рушится эпоха, день все равно может наступить. Кофе все равно можно сварить. Окно все равно можно открыть. И воздух не спрашивает, заслужила ли ты право им дышать.
Когда я наконец посмотрела в телефон, от Артема было два сообщения.
«Нам надо решить, что делать дальше».
И второе, через час:
«Я не собираюсь участвовать в этом бесконечном наказании».
Я прочитала оба и вдруг ничего не почувствовала сразу. Ни жара, ни дрожи, ни того привычного внутреннего срыва, когда любое его слово будто получало прямой доступ к моим нервам. Только через несколько секунд пришла ясность. Конечно. Даже теперь происходящее для него уже не было моей болью. Оно стало «этим». Ситуацией. Форматом. И, разумеется, моим наказанием в его адрес. Как быстро мужчины вроде него превращают твое право на дистанцию в несправедливую атаку против них.
Я поставила кружку на подоконник и впервые не стала думать, как правильно ответить. Не потому, что научилась. Просто потому, что внутри уже не было прежнего ужаса от того, что его недовольство сейчас меня раздавит. Оно больше не выглядело приговором. Только привычкой человека, который все еще пытается вернуть себе центральную роль.
Я не ответила.
И это было новое чувство.
Раньше молчание рядом с ним всегда было либо оружием, либо наказанием, либо прелюдией к капитуляции. Сейчас оно вдруг стало просто моим молчанием. Не красивым. Не демонстративным. Обычным правом не отдавать себя обратно по первому требованию.