Приходит мысль, что он может меня здесь и сейчас прибить, и ничего ему за это не будет.
— А ещё я не люблю обманщиц, — медленно и строго проговаривает он.
И в этот момент я чувствую себя не сорокапятилетней женщиной, воспитавшей троих детей и прошедшей через развод, а первоклассницей, стоящей перед строгим и рассерженным директором школы.
Как так вышло? Почему этот мужлан заставляет меня заливаться краской стыда, кусать губы от неловкости и буквально трястись под его угрюмым взглядом?
Я ведь все это, казалось бы, оставила в молодости. А сейчас я взрослая женщина, которая повидала жизнь. И у которой впереди… остались не самые лучшие годы, как сказала бы тётя Клава.
Кстати, о тёте Клаве! Она сказала, что мой поступок — не ложь и обман, а благородный риск. Значит, я не обманщица! Я — рисковая! Это же две большие разницы — подлая лгунья и рисковая львица!
— Такая мне и нужна, — Градов Марк Валентинович медленно кивает, не спуская с меня пристального взгляда.
— Какая такая? — я осмеливаюсь спросить.
Ответ меня убивает на месте.
— Отчаянная, потерянная, без денег и та, кто уже прожила лучшие годы, — высокомерно хмыкает. — И ничем не примечательная тетка.
— Тетка? — охаю я.
— Твои дети выросли, и любить тебе уже некого. Не о ком заботиться,— цинично продолжает Марк Валентинович, — ты никому не нужна.
— Это возмутительно! — я вскакиваю на ноги.
— На правду не обижаются, дорогуша, — прищуривается с угрозой, — из тебя получится идеальная няня-наседка. Именно такую я и ищу.
— Вы меня сейчас оскорбили! — выдыхаю я шумно и прерывисто. — Думаете, если у вас есть деньги, то вы имеете право…
— Имею право говорить правду, — цинично перебивает он меня и скидывает бровь. — Да, имею полное право говорить правду. — Он расплывается в хищной, волчьей улыбке и с вызовом спрашивает: — И если тебя обижает эта правда, то это твои проблемы, разве нет?
Я открываю рот, лихорадочно подбирая слова, чтобы ответить этому хаму в его же стиле. Хочу сказать что-то язвительное, умное, сокрушительное. Но мой мозг, словно замер, застыл, съежился.
А Марк Валентинович усмехается.
— И что ты сделаешь?
Он прищуривается и делает ко мне шаг. А затем еще один. И вот он уже стоит почти вплотную. Он почти на голову выше меня, и мне приходится задирать голову, чтобы смотреть в его бессовестные, холодные глаза. От него пахнет дорогим одеколоном с нотками дерева и перца.
— Ну что ты сделаешь? — повторяет он свой вопрос, и его дыхание касается моего лба. — Может, расплачешься? — усмехается он.
И, черт возьми, если честно, я правда готова расплакаться. В глазах начинает предательски жечь от подступающих слез.