– Тигран, ты где? – голос отца звучит ровно, но в нём есть лёгкое напряжение.
– Занят. В чём дело?
– Товар привезли. С документами проблема.
– Сейчас приеду, разберусь. Менты там?
– Приехал какой-то следователь. Не наш.
Я прищуриваюсь, наблюдая, как Ермолина ловко застёгивает молнию на третьей уже сумке, чуть наклонившись. Теперь ее короткие шорты до предела натянуты на упругой заднице, застревая между ягодицами, обрисовывая все самое сладенькое.
Терпение на исходе. Руки чешутся подмять её прямо здесь, показать, что судьба её уже предрешена.
– Не волнуйся только. Я всё решу.
– Знаю, Тигран. Ты образец мужчины. Вся диаспора на тебя равняется. Осталось только детей достойных воспитать. Ждём вас с Наирой и детьми сегодня.
День рождения матери. Странно, как отец говорит о ней с уважением, когда всю жизнь относился к ней, как к тени. Не помню, чтобы она хоть раз перечила ему, но он не раз давал понять, что её место в семье — лишь заполнять дом.
– Давай не сегодня, – бросаю взгляд на Ермолину, которая копается в книгах, словно ищет среди них спасение. Чуть наклоняюсь, замечая мелькнувшую в вырезе майки грудь.
– Ты забыл, какой сегодня день? Ты должен отнестись с уважением.
Сжимаю зубы.
– Мы будем.
Отключаюсь и тут же возвращаюсь к ней. В ней есть что-то раздражающее — не покорность, нет, а именно сопротивление. Её упорное молчание, взгляд, не встречающийся с моим, вызывают во мне злость и желание раздавить это непокорство.
– Ты закончила?
– Да, – бурчит она, словно пытаясь продемонстрировать свою дерзость.
Но даже её я быстро затолкаю обратно, когда придёт время. Такие, как она, сами не знают, чего хотят. Они могут извиваться, отбрыкиваться, но в итоге подчиняются. Потому что с такими не иначе. Они просто мясо, не более. И как только представится возможность, я ей это докажу.
– Тогда пошли, – забираю у неё сумки, открываю дверь. Она поворачивается, запирает комнату на ключ.
– Отдай.
– Рот не открывай, пока я не скажу. Это будет залогом, пока ты не выкупишь свой долг.
– Как выкуплю?
– Скоро покажу, — подхватываю Ермолину за локоть и тащу к лестнице, по которой мы спускаемся на первый этаж.
Парни принимают её сумки, загружают в багажник. Я замечаю взгляд Ермолиной — настороженный, мечущийся в сторону старухи в халате. Та складывает руки на огромной груди и зло цедит сквозь зубы:
– Так и знала, что она этим закончит. Такая же, как её мамаша была.
Ермолина поджимает губы, в её глазах мелькает боль. Я толкаю её в машину, закрываю за ней дверь. Она тут же отодвигается к противоположному углу, сжимая колени и закрываясь крохотным рюкзаком.