— Уводи ее через кухню! — Ро́ман перехватывает автомат у убитого боевика, который перевалился через край стола.
— Нет! — кричу я, хватая его за руку, но он лишь отталкивает меня, прикрывая своим телом.
Начинается настоящая резня. Тигр работает как отточенный механизм, убирая одного за другим, но предателей слишком много. Они лезут изо всех щелей, заливая мрамор пола кровью моих охранников. Ро́ман дерется как одержимый, он не просто стреляет — он ломает, крушит, превращаясь в ту самую машину смерти, которую они сами же и создали.
Один из нападавших заходит сбоку, вскидывая нож. Я вижу его глаза — в них только жажда наживы. Он думает, что я легкая добыча. Он ошибается. Пять месяцев жизни с монстром научили меня многому. Я нащупываю на полу тяжелый серебряный нож для мяса, который упал со стола.
Когда он бросается на меня, я не кричу. Я ухожу в сторону, как учил Ро́ман, и с размаху вонзаю лезвие ему в горло. Теплая, соленая кровь брызжет мне на лицо, заливает руки, пачкает платье. Я чувствую, как металл скрежещет о позвонки. Он хрипит, выпучив глаза, и я толкаю его от себя, наблюдая, как он оседает, зажимая рану руками. Я убила. Я совершила это, чтобы защитить то, что растет внутри меня. Грязь убийства больше не пугает меня — она стала моей кожей.
Заворушка начинает стихать, Тигр добивает последних в коридоре. Я тяжело дышу, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони.
— Ро́ман? — зову я, пытаясь подняться. — Мы справились… Ро́ман!
Я оборачиваюсь и чувствую, как сердце замирает, а затем падает в бездонную пропасть. Ро́ман стоит у окна, прислонившись спиной к раме. Его автомат выпал из рук. На его белой рубашке, прямо в центре груди, расплывается огромное, жадное багровое пятно. Пуля прошла точно там, где я когда-то оперировала его, где выбито мое имя.
Он смотрит на меня, его губы шевелятся, пытаясь произнести мое имя, но из них вытекает лишь тонкая струйка крови. Его ранили в сердце. Снова. И на этот раз тишина, наступившая в доме, пахнет окончательным концом.
Мир сужается до размеров операционного поля, залитого неестественно ярким светом бестеневых ламп в подвале. Здесь, в импровизированном медицинском блоке, пахнет озоном, смертью и застарелым страхом. Но сейчас страх — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Тигр затащил Романа сюда на куске брезента, оставляя за собой широкий, рваный след густой крови на бетонном полу. Мои руки дрожат, когда я вскрываю упаковку со стерильными перчатками, но как только латекс обтягивает пальцы, во мне просыпается хирург — холодный, расчетливый механизм, вытесняющий плачущую женщину.