— Еще раз! Триста! Разряд!
Тело Рóмана снова подпрыгивает на столе. Я смотрю на его лицо. Без маски оно кажется странно спокойным. Резкие черты, густые брови, шрам на переносице. В нем есть какая-то темная, первобытная красота, которая проступает даже сквозь пелену смерти.
— Пошел ритм! — Лена выдыхает так громко, что я слышу это сквозь шум дождя. — Слабый, но пошел! Алиса, ты ведьма, ты его вернула.
Я чувствую, как дрожат мои колени. Но расслабляться нельзя — нужно шить. Я начинаю накладывать швы на миокард, работая тончайшей иглой. Каждое движение выверено до миллиметра. И в тот момент, когда я уже готовлюсь закрывать грудную клетку, происходит то, что не укладывается ни в один учебник по анестезиологии.
Мужчина, который должен быть в глубочайшем наркозе, чьи показатели едва вернулись к жизни, внезапно делает резкий, судорожный вдох. Его грудь вздымается под моими руками.
— Что за… — анестезиолог не успевает закончить фразу.
Его правая рука, свободная от капельницы, внезапно взлетает вверх. С поразительной, невероятной для умирающего силой, он хватает меня за запястье. Его пальцы, как каленые тиски, впиваются в мою кожу, разрывая тонкую латексную перчатку.
— Боже! — я вскрикиваю, дергаясь назад, но он держит мертвой хваткой.
Я смотрю на его лицо. Его глаза открыты. Зрачки расширены до предела, в них нет помутнения от лекарств. Там только яростный, черный огонь и осознанность, от которой у меня леденеет затылок. Он смотрит прямо на меня, сквозь хирургические очки, пронзая мою сущность своим взглядом.
Он притягивает мою руку ближе к своему лицу, игнорируя то, что из его вскрытой груди снова начинает хлестать кровь из-за дикого напряжения мышц. Мониторы сходят с ума, заливаясь тревожным писком, анестезиолог пытается вколоть релаксанты, но этот человек сильнее химии.
— Поклянись… — его голос звучит как хрип раненого зверя, клокочущий и нечеловеческий. — Поклянись, что не отдашь меня…
Я цепенею. В его взгляде — такая бездна власти и безумия, что воля парализуется мгновенно. Я чувствую, как под его пальцами хрустят мои кости, а латекс окончательно лопается, обнажая мою кожу, испачканную его же кровью.
— Клянусь! — выкрикиваю я от дикого испуга и боли. — Клянусь, я вас не отдам!
В ту же секунду его рука бессильно падает на операционный стол. Черный огонь в глазах гаснет, веки медленно закрываются, и он снова проваливается в тяжелое, мертвое забытье. Я стою, тяжело дыша, и смотрю на свои дрожащие пальцы и наливающиеся багровым следы на запястье. Глава моей жизни, которую я знала, только что закончилась под писк реанимационного оборудования.