— Я Аня, — робко представляется она.
— Ну а я Жаннет, — насмешливо скалит зубы дамочка. — Жаннет-ума-нет. Да и не наживу уже. Говорят, помру к весне, — безо всякого сожаления сообщает она. — Оно и к лучшему, оно и скорее бы.
— Боже мой, — искренне пугается Анна.
Жаннет хохочет, запрокинув голову, отчего ее шляпка с помятыми искусственными цветами колышется.
Они проходят высокие, широко распахнутые ворота, и попадают в просторное помещение, из которого разбегаются несколько длинных коридоров. Полы выскоблены до белены, стены выкрашены в безликий серый цвет. Откуда-то доносится гул множества голосов, перестук ложек, глухое звяканье посуды, тянет дешевой едой и карболкой.
— Ну, я за супом, а ты ступай к грымзе, — Жаннет подталкивает Анну в один из коридоров.
Про грымзу Прохоров подробно рассказал: экономка, правящая тут твердой рукой вот уж лет двадцать как.
Анна идет неторопливо, отворачивается от картин на стенах, полных человеческих страданий. Грешники кипят в котлах, а мученики истекают слезами и кровью, и бежать отсюда хочется — очень.
— Ты еще кто? — грымза, тощая, длинная, облаченная в строгое черное, поднимает голову от толстого гроссбуха. В нем каллиграфическим почерком выведены столбцы: «фамилия», «прибыл», «выбыл», «примечание». В графе «примечание» пестрят пометки: «болен», «на работы», «смиренен».
— Аня.
— И откуда ты, Аня? Впрочем, не отвечай, вижу, — взгляд у грымзы острый, умный, молодой на старом лице. — За что осудили?
— Я сейфы вскрывала. Механик.
Это производит впечатление. Анне кажется, будто ее насквозь видят, все ее секреты, страхи и мысли. Она так напугана, что и не понимает теперь: как только согласилась.
— А я Аграфена Спиридоновна. Будешь меня слушаться — не пропадешь.
— Я буду, — обещает Анна.
Ей так холодно, что не простудиться бы. Хоть и обмоталась проеденным молью платком крест накрест под пальто, а все равно поколачивает. Зубы стучат друг о друга.
— А теперь ступай за мной, — велит грымза, закрывая гроссбух и запирая его на ключ в большой железный ящик.
— В столовую? — с фальшивой надеждой интересуется Анна.
— В часовенку для начала, — строго отвечает Аграфена. — Исповедуешься, в грехах своих покаешься, да отпущение грехов, авось, получишь.
— На голодный желудок? — плаксиво тянет Анна.
— Сначала душа, потом — плоть, — наставляет ее Аграфена.
Узким коридором они попадают сначала в столовую, запахи тут настолько нетерпимые, — немытых тел, переваренного гороха, табака, — что тошнота подкатывает к горлу. На них оборачиваются, провожают их взглядами, кто с жалостью, кто с насмешливым пониманием, кто со страхом. Анна встречается с Жаннет глазами. Та чиркает пальцем по шее и подмигивает ободряюще.