— Анна Владимировна, да что с вами?
— Ваш отец… член географического совета, большой знаток Арктики… имеет ли он хоть какое-то отношение к моей каторге?
— Хоть какое-то имеет, — сдержанно подтверждает он.
Анна думает: ну зачем. А еще она думает: какая глупость.
Прошлое — это прошлое, напоминает она себе, какая разница, что там было.
Но с настоящим у нее тоже не весело, а с будущим и вовсе туманно. Даже желаний никаких нет, какой же она живой человек после этого.
И всё же она не торопится, сосредоточенно ест, а Архаров молчит тоже: то ли решил, что дал исчерпывающий ответ, то ли ждет наводящих вопросов. Ведет себя как на допросе, досадует она, всё из него надо клещами вытаскивать. Неуместная, ненужная, бесполезная гордость душит, холод не отпускает. Да что же это такое, всяко плохо выходит.
— Никак не получается у меня быть равнодушной, — признает она зло. — Всё кажется, будто я обеими ногами завязла в болоте, а оно держит, не отпускает. Ну что мне, умолять вас поделиться подробностями?
— Избавьте, — быстро отказывается Архаров. — Да нет тут особых подробностей, Анна Владимировна. В ту весну, когда вы ждали суда, отец приезжал в Петербург по каким-то своим делам. И уже понятно было, что ничего хорошего вам не светит, только дорога в один конец… Словом, очень вовремя он пожаловался на станции в Карцевом море, которые некому обслуживать и не на что оснащать. Мол, построили, а толку? Остальное вы знаете по той служебной переписке, которая случайно вам в руки попала.
— Случайно ли?
— Помилуйте, Анна Владимировна, уж смерть вашего шифровальщика я никак не мог предугадать!
Она пьет густой кисель, кислота клюквы оседает на губах. Уговаривает себя: последний шажок. Ты уже так далеко прошла, еще немного осталось.
— Александр Дмитриевич, как так вышло, что вы сговорились с моим отцом?
— Очень просто, — он отчего-то тревожится, болезненно хмурится. — Я приехал к Владимиру Петровичу, изложил свои соображения, сказал, что понадобятся его деньги, его влияние на оснащение станций… Он выслушал молча, не перебивая, а потом пообещал, что всё сделает. Вот так и сговорились.
— Зачем же так утруждаться было, — в сердцах бросает она и понимает, что взяла неверный тон, да свернуть с него не может.
— Кажется, я вам уже говорил…
— Что считали меня другом? Друзьям, Александр Дмитриевич, не лгут.
— Вы ведь что предлагаете мне, Анна Владимировна, — вот теперь он действительно зол, она ощущает это всей кожей, — отказаться от всех своих принципов, от себя самого — ради девицы, которая людей для потехи грабила? Откуда такие требования?