— Дальше у нас живут девочки-сироты, несчастные создания, — рассказывает Аграфена, — мальчиков мы держим отдельно, у них свое здание вниз по улице.
— Это девицы у вас так ловко снежками пуляются? — оглядывается Анна во двор.
— Им тоже следует учиться постоять за себя. Жизнь страшна и полна опасностей.
С этим трудно не согласиться.
В женском доме три комнаты, в каждой по шесть узких кроватей. На каменных полах — ни коврика, ни половика. Те же серые стены, узкие окна, в которые протиснется разве что кошка. Распятия, иконы.
Поневоле вспоминается монастырь на Карповке, и Анна пытается себе представить, как выглядит мамина келья. Так же неуютно?
— Сейчас все на работах, — Аграфена подходит к одной из кроватей, — можешь оставить свою сумку здесь. Тихон проводит тебя на Вяземку, чтобы ты попрощалась со старухой, которая сдавала тебе угол.
— А Тихон зачем? — хмурится Анна.
— Старуха может всполошиться, если ты не вернешься. Не дай бог, побежит в полицию. А я так понимаю, шумиха тебе ни к чему? — прищуривается Аграфена.
Вот тебе и тайна исповеди, мысленно усмехается Анна. Вслух же она произносит с беспокойством, которое вполне искренно, хоть и имеет другую природу:
— Да кто же с Вяземки бежит в полицию!
— Всë одно проводит.
Такого Анна не ожидала. Здесь ведь не всех сирых бдительно опекают, многие просто столуются и уходят.
— Я там задолжала немного… — юлит она. — Двадцать копеек всего, да только и тех нету.
— Тем более надо вернуться и заплатить, — решает грымза. — Но ты же не думаешь, что я дам тебе денег и отпущу с глаз своих… А долг потом отработаешь.
— Отработаю, — соглашается Анна. — Я могу чинить механизмы. Устроюсь к часовщику или еще к кому-нибудь…
— Мы сами тебя устроим. Жди покамест здесь. Тихон придет за тобой.
Аграфена награждает ее еще одним строгим взглядом и неторопливо покидает женский дом. Анна несколько минут стоит посреди комнаты, соображая, что теперь.
Потом осторожно заглядывает в сундуки — тряпье, жития святых.
Обходит комнату за комнатой в поисках хоть какой-то личной вещи — расчески, зеркала, записной книжки, но ничего такого не находит.
Анна медлит, уговаривает себя: во двор-то ей соваться не запрещали. Сначала она пытается заглянуть на сиротскую часть через щели в заборе, но там никого не видно. Потом с самым невозмутимым видом выходит за калитку.
Едва удерживается от желания сбить щеколду камнем — запирать живых людей снаружи, ха!
Детей, играющих в снежки, больше не видно. Зато она замечает девочку лет семи, которая точно так же, как Анна минуту назад, прилипла к забору, надеясь что-то за ним разглядеть. Она одета небогато, но аккуратно, а яркие вязаные варежки, шапка, шарф буквально кричат о чьей-то заботе.