Я выдохнул. Ржевский не шевелился.
— Это — то, что я могу вам сегодня сказать, ваше высокоблагородие. Больше у меня честных слов нет.
Ржевский положил карандаш на лист. Несколько секунд он молчал, глядя не на меня, а куда-то в угол землянки, где на стенке висела тонкая полоска брезента, которая служила у него занавеской к маленькому нише, где он хранил свои личные вещи.
Потом посмотрел мне в лицо.
— Мезенцев. Спасибо.
Я ждал продолжения — и он продолжил.
— Я вам скажу одну вещь. Я ваш «третий вариант» — тот, который для вас самый неудобный, — я последние три недели сам у себя в голове крутил. Только не в ваш адрес, а в адрес самого явления. Я за свою полковую службу насмотрелся сотен людей. Я видел тех, кого контузия ломала. Видел тех, кого она лечила от заикания. Видел одного, который после осколка в голову перестал понимать родной полтавский и начал говорить по-русски с одесским выговором, — я это видел в японскую, под Мукденом, у себя во взводе. Но я никогда не видел, чтобы у человека после контузии появилось знание. Не изменилась память, а добавилось знание. Это — первое, что со мной за двенадцать лет в армии сделало так, что я не знаю, как это объяснить.
— Второе. Я не лезу в вашу внутреннюю версию. Я её не требую. Я вас не разоблачаю. Я с вами тоже работаю, как Добрынин, — по существу, но не до дна. Мне с вас, прапорщик, хватает того, что вы человек, который в моём полку делает работу полезную и не вредную. Мне с вас хватает того, что в моей роте вы своих бережёте. Мне с вас хватает того, что, когда Добрынин вам позавчера обронил «я стар», вы взглянули на него так, как глядит младший сын на отца. Это — мои критерии. Ваши «слои» в голове — ваше дело. Если вам нужна помощь, чтобы их разобрать, — обращайтесь к Ляшко. Или, если доверите, — ко мне. Если не нужна — живите с ними, как жили. У меня к вам претензий нет.
Я почувствовал, как у меня внутри, у ребра, что-то отпустило. Не сразу. По одному сухожилию.
— Ваше высокоблагородие.
— Да?
— Вы меня сейчас… приняли.
— Я вас принял шесть недель назад, Мезенцев. Сегодня я вам это обозначил словами. Это разные вещи.
Он налил мне из своего чайника простого, без наливки, чёрного чая. Придвинул кружку.
— Выпейте. Вы бледный.
Я выпил. Чай горячий, крепкий, без сахара. Пальцы отогревались у стенки кружки.
Ржевский не торопил меня, пока я пил. Потом продолжил.
— Одно я вам всё-таки скажу, Мезенцев. Не как совет. Как наблюдение. Если ваши второй слой памяти, как вы это называете, — в известном смысле не вполне ваш, — то это означает, что вы его, в известном смысле, держите в долг. Перед кем — я не спрашиваю. Перед кем-то. Если так — то использовать его вам нужно с тем же уважением, с каким использует долг человек, помнящий своё слово. Не в ущерб себе. Не в прибыль без нужды. По назначению.