— Ваше высокоблагородие. Я на этот ваш вопрос отвечу вам настолько, насколько смогу. Я прошу меня не перебивать, пока не закончу. Если я что-то пропущу или что-то недоскажу — не из-за хитрости, а потому что я сам себе пока ещё не всё объяснил.
— Договорились. Говорите.
Я начал.
— Я человек, которого вы видели на построении пятнадцатого октября, в известном смысле. В том, в котором вы могли это заметить со стороны. В другом смысле я — не вполне этот человек.
— Продолжайте.
— До моей контузии двенадцатого октября у меня в голове, я уверен, этой памяти не было. Я имею в виду — той памяти, которая у меня во все последующие недели у вас в роте проявлялась через случаи. Фортификация по Вобану — её не было. Немецкий на уровне беседы с Майером — его не было. Рукопашка малой сапёрной лопаткой через боковой удар с корпуса — её не было. Интерес к истории Тевтонского ордена, который я назвал при Крылове позавчера вечером — его тоже не было.
— Это я и сам наблюдал.
— Да. Но что с этим сделать — я, ваше высокоблагородие, сам себе до недавнего времени ответить не мог. Сейчас я вам скажу то, как я это себе сам понимаю. Не уверенно. Я за этим ничем кроме собственного опыта не стою.
— Говорите.
— После разрыва двенадцатого октября у меня в голове словно открылся второй слой памяти. Не вытеснив первого. Второй. Первый слой — прапорщика Мезенцева. Его я сохранил, в значительной мере. Я помню Калугу, помню гимназию, помню Московский университет, помню юрфак. Помню отца. Помню, как в Одесском юнкерском нас учили штыковому бою. Помню, как ехали в Бессарабский полк. Всё это — моё. Этот слой — первый.
— Первый, — повторил Ржевский.
— Второй слой — у меня не «моего» в бытовом смысле. Это не воспоминания о людях, не воспоминания о семье, не воспоминания о городах, в которых я лично был. Это — структурированные знания. Как будто кто-то когда-то посадил у меня в голове готовое содержание по нескольким предметам. Средневековая военная история. Германское обычное право. Современный немецкий язык. Средневековая фортификация. Орденская дипломатия. Это — как учебник, в котором я могу открыть любую страницу и прочитать, что там написано, но я не могу вспомнить, когда и где я эту книгу покупал.
Ржевский молча слушал. Он не опустил карандаш на лист. Он держал его в пальцах над листом, как держат над шахматной фигурой, не решив, тронуть её или нет.
— Ваше высокоблагородие, я, говоря откровенно, не знаю, как эта память у меня в голове появилась. У меня нет для этого объяснения. Я за шесть недель пробовал себе три объяснения. Первое: у меня в детстве, в калужской гимназии, был учитель, который мне всё это вкладывал, и я забыл, а контузия раскрыла. Это звучит безумно, и я сам в это не верю, но оно хотя бы попадает в понятные категории. Второе: у меня до Мезенцева был какой-то эпизод в жизни, о котором Мезенцев не помнил, например, обучение в частном учёном кружке или в доме репетитора, и это обучение тоже было забыто и раскрылось. Это звучит вероятнее первого, но у меня нет ни одного подтверждения, чтобы это проверить. И третье, самое неудобное: что у меня в голове — в каком-то очень буквальном смысле — знания не моего человека. Как именно они туда попали — я не знаю. Я даже не пробую формулировать. Но это — возможность, которую я сам себе не могу закрыть.