— У вас есть какие-то документы или обследования? — решив пока не трогать ребенка, спрашиваю я. — Вы куда-то обращались уже?
— Нет, конечно! Никуда мы не обращались. Еще не хватало, чтобы весь город говорил о том, что у меня внучка недоразвитая.
— К-х-х, — невольно закашлялась я. — Понятно. А родители? В Москве же лучшие специалисты.
Взгляд Альбины Михайловны на миг становится точно стеклянным. а уголки губ расстроенно сползают вниз.
— Ну, видимо, не лучшие, раз девчонке уже почти шесть лет, а она говорить толком не может!
Судя по ответу, делиться со мной информацией, даже если она есть, никто не будет.
Да и ладно.
Мне оно как-то и не нужно было.
Обращаю свое внимание на девочку.
— Как ее зовут?
— Дарина.
И снова грудь простреливает острой болью. Да так, что больно дышать.
Дарина…
Я так назвала свою девочку.
Ту, что когда-то давно потеряла.
— Красивое имя. — С трудом выдавливаю из себя.
— Да уж… Красивое, — говорит женщина, выражая все, что она думает об этом имени. — Лучше бы Александрой назвали, как мать мою. Может, ума бы больше было. А так…
— Хорошо. — Обрываю поток лишней для меня информации и снова обращаю свое внимание на девочку.
Маленькая.
Худенькая.
Светлые чуть вьющиеся волосы смешно пушатся на затылке. Косички кривые какие-то. Из-за этого вид у ребенка неопрятный. Хотя вещи на ней явно чистые и дорогие.
Тонкими пальчиками с неровно остриженными ногтями она перекладывает с места на место карточки.
Занятно…
— Антонина Михайловна, какие у вас жалобы? — осторожно интересуюсь у бывшей свекрови. — Поведение? Речь?
Та, словно ожидая этого вопроса, резко выпаливает:
— Да все! И поведение, и речь!
— Можно поподробнее?
— Поведение безобразное, — жалуется бабка. — Дома постоянно сидит в планшете — отец подарил. Не оторвать. Если забираешь, то закатывает безобразные истерики. Сама не одевается, не дает ее причесывать. Уж не знаю, как ее воспитывала мать, но такое чувство, что это не ребенок, а дикая обезьяна.
Встаю со своего места и подхожу к девочке чуть ближе.
Она не замечает моего движения — полностью погружена в свою нехитрую игру.
Карточки с буквами снова приходят в движение.
— Не разговаривает. Только орет постоянно. Учиться не хочет. — Продолжает Антонина Михайловна. — Бывает, что что-то поет сама себе.
— Поет? Что поет?
Пожилая женщина неопределенно пожимает плечами.
— Да кто ее знает? Что-то под нос. Не разобрать. Одним словом — с головой что-то.
— Какие лекарства давали? — Продолжаю мягкий допрос я.
Женщина замирает, словно пытается что-то вспомнить, а потом вздыхает:
— Много всего кололи, давали… Да что толку? Она от этих лекарств совсем дурная становится.