Стою, приросшая к земле, и не могу отвести взгляд.
Каждое его движение — грубое, точное, бесконечно мужское. Я смотрю, как его пальцы сжимают топорище, как напрягаются предплечья, вздуваются вены на кистях, и у меня пересыхает во рту. Облизываю губы, но это не помогает.
Я таким его даже не помню — последние годы мы пересекались только в городе. Я видела его в футболках, толстовках, куртках — всегда собранного, сдержанного. Но сейчас, в этом солнечном свете, с топором в руках, с голым торсом, он кажется мне совсем другим: незнакомым, диким и настоящим.
Он подхватывает чурку, ставит ее на колоду, а потом вдруг замирает, будто почувствовав мой взгляд. Медленно поворачивает голову — и замечает меня.
Сердце падает куда-то в живот. Я смотрю в глаза Даника и понимаю, что мои чувства к нему никогда не пройдут, как не прошли за тринадцать лет.
Все. Хватит.
Можно всю жизнь от себя убегать, а можно наконец себе признаться: “Я люблю мужа моей мамы”. И взять судьбу в свои руки.
— Машка?..
Даник смотрит на меня несколько долгих, тягучих секунд. От его взгляда по коже бегут мурашки, хотя солнце печет немилосердно.
Он втыкает топор в чурку, вытирает лоб тыльной стороной ладони и улыбается. Боже, как он улыбается!..
— Сюрприз, — выдавливаю я.
Даник идет ко мне широким, уверенным шагом. Солнце путается в его чуть отросших волосах. На груди, чуть выше ключицы, блестит тонкий шрам, я раньше его не видела.
Он подходит ближе. Вижу, как блестит капелька пота на его шее, как медленно скатывается комок по кадыку.
Я тоже сглатываю и пытаюсь вспомнить, зачем вообще сюда приехала. Какую легенду придумала. Но в голове только белый шум.
— Ну привет, выпускница! — Даник легко, по-родственному, чмокает меня в макушку и треплет по волосам, словно ребенка. — Прости, не могу тебя обнять — я в таком виде! — Даник разводит руки, и я вижу, как играют мышцы его пресса — твердые, четко очерченные, уходящие под пояс джинсов, низко сидящих на бедрах.
Мне хочется зажмуриться, лишь бы не выглядеть полной дурой, таращась на него во все глаза.
— Пойдем в дом, — говорит Даник, натягивая футболку. — Ты как? Голодная? Могу яичницу пожарить.
— Яичница сойдет, — отвечаю я, хотя есть совершенно не хочется.
Даник ведет меня по гравийной дорожке. Щебень хрустит под моими балетками, под его босыми ступнями — он словно не замечает острых камней.
Я иду следом и ловлю себя на том, как жадно смотрю на его спину, на то, как двигаются лопатки под влажной футболкой. Усилием воли перевожу взгляд на яблони.
Внутри поместье оказывается таким же, как в моих воспоминаниях: высокие потолки с деревянными балками, большие окна, старый камин, запах дерева и воска.