Она вышла вперед. Навка сделала шаг в сторону, растворившись в тенях, наблюдая.
И тогда Кострома раскрылась.
Из ее тела, из самой ее сути, ударили лучи. Но не солнечные, не теплые. Эти лучи были цвета молодой весенней травы, но холодные, как лед, пронзительные, как иглы. Они не жгли. Они впивались. В каждого бога, в каждое сияющее существо на площади.
И я понял. Это были не лучи света. Это были корни. Ненасытные, весенние корни, ищущие влагу. Только влагой этой была благодать. Та самая божественная сила, что делала их богами. Та самая вера, что их питала.
— Нет! — закричал седобородый старец, пытаясь оторвать от груди зеленый луч. — Это наше! Ты не смеешь!
— Я смею, — тихо ответила Кострома. Ее лицо было спокойным, почти отрешенным. — Вы высохли. Вы стали памятниками самим себе. Вы отдали слишком много сил на свои интриги, забыв о принципе невмешательства в дела смертных. Вы больше не нужны. Ваша сила… переродится.
Боги кричали. Не от боли — от ужаса опустошения. Они падали на колени. Их сияние тускнело на глазах, всасываемое лучами-корнями. Их доспехи тускнели, оружие рассыпалось в прах. Их величавые формы теряли очертания, становились меньше, прозрачнее.
Это длилось недолго. Минуту. Может, две.
И вот перед нами была уже не гордая когорта небожителей. Перед нами сидели, лежали, стояли, прислонившись друг к другу, горстка… существ. Похожих на людей, но с печатью неземной усталости на лицах. Они были слабы. Обычны. В них не осталось и искры божественного. Они были просто… бывшими.
Тишина воцарилась в Прави. Тишина полной победы. И полной безнадеги.
Я смотрел на них. На этих «богов». И кипела во мне ярость. За все. За обман, за бездействие, за то, что людям приходилось проливать кровь, в то время как они гнили в своем «священном» упадке. Моя рука сжимала рукоять меча так, что кости трещали.
— Убить их, — вырвалось у меня хрипло. — Всех. Это справедливо.
Кострома обернулась ко мне. В ее глазах не было одобрения. Не было и порицания. Была холодная необходимость.
— Нет, — сказала она. — Убийство опустевших сосудов — не справедливость. Это низко. И… бесполезно.
Она подошла к бывшим богам. Смотрела на них сверху вниз. В ее взгляде теперь появилось что-то новое. Не жалость. Сожаление. Как садовник сожалеет о старом, засохшем дереве, которое когда-то плодоносило и давало благословенную тень.
— Я не стану вас уничтожать, — проговорила она, и ее голос звучал по всей умирающей Прави. — Ваше время здесь прошло. Это место, эта сила… теперь мои. Но я открою вам путь. В новый мир. Там, где нет памяти о вас. Там, где вы сможете просто… быть. Без обязанностей. Без поклонения. Без силы. Просто жить. И однажды, может быть, умереть по-настоящему.