Но был еще один, куда более насущный и властный сигнал, перекрывающий все остальные. Чудовищный, звериный голод.
Три дня на хлебе и воде сделали свое дело. Мой желудок, не слишком избалованный деликатесами, но привыкший получать регулярное и качественное топливо, сейчас напоминал пустую пещеру, где гулял ветер и отчаянно урчали какие-то доисторические существа. Мысль о том, чтобы продержаться еще несколько часов на банкетных канапе и глотках игристого вина, казалась издевательством. Я не дотяну. Сначала съем свой трон, а потом перейду на гостей. А это, как ни крути, дурной тон, особенно для начала правления.
В подстёгнутой настойчивыми жалобами желудка голове мгновенно сложился новый план. Покои могли подождать. И смена одежды — тоже. Первоочередной задачей стало немедленное поглощение приличного количества калорий.
Я резко свернул в еще более узкий проход, ведущий прямиком в сердце дворцовой кухни — огромного, шумного и жаркого царства, где творились настоящие чудеса, в то время как наверху, в бальных залах, лишь разыгрывались их бледные подобия.
Дверь на кухню была приоткрыта, и оттуда вырывался целый каскад аппетитных запахов, от которых у меня закружилась голова и предательски засосало под ложечкой. Аромат свежеиспеченного хлеба, томленого на медленном огне мяса, пряных трав, лука, поджаренного до золотистой корочки, и чего-то сладкого, вероятно, только что вынутого из печи пирога. Это был рай! Настоящий, земной, съедобный рай.
Я толкнул дверь и вошел.
Картина, открывшаяся моим глазам, была столь же далека от церемониального блеска тронного зала, сколь Нижний город от кварталов аристократов. Огромное помещение, залитое светом мощных магических кристаллов, было заполнено суетой. Десятки поваров, их помощников, мальчишек на побегушках сновали между столами, заваленными продуктами, и гигантскими плитами, над которыми клубился вкуснейший пар. Грохот кастрюль, шипение масла на огромных сковородах, приглушенные окрики — здесь царил организованный, яростный хаос.
Мое внезапное появление заморозило этот хаос на месте.
Первый, кто меня увидел — юный поваренок, тащивший корзину с луком, — в ужасе выпучил глаза и выпустил свою ношу из рук. Луковицы с глухим стуком покатились по каменному полу. Его рот открылся, но звука не последовало.
Оторванные от дел шумом упавшей корзины другие повара оборачивались, нахмуренные, готовые отчитать нерадивого помощника… И один за другим, как оглушенные коварным ударом со спины, замирали, а на их лицах, испачканных мукой и залитых потом, тоже расцветал чистый, неприкрытый ужас.