Мценские переселенцы перебрались на новое место и, как это часто бывает с людьми, оказавшимися во враждебном окружении, крепко сплотились. Они раньше держались вместе, в пограничье по-другому нельзя, а сейчас и вовсе волчьей стаей сбились вокруг воеводы и нехорошо ощерились на новых соседей.
Князь же, как мог, прикрывал Протасьева и от ненависти бояр. Ведь снять напряжение было и в его интересах — кашу ту заваривали они вдвоем, и то, что Протасьеву говорили в глаза, наверняка думали и про самого князя, разве что сказать не решались.
До поры до времени, как выяснилось.
Через два года по русским землям бьющейся птицей понеслась страшная весть — Улу-Мухаммед пошел в набег на Москву. Скрытно да скрадно протек в Московские земли мстить за белевское унижение. Мстил страшно — татарский вихрь огненным смерчем метался по русским землям. Когда горели московские избы, притулившиеся к Кремлю, и никто бы не решился сказать, устоит ли столица или татары сожгут ее как Коломну — до последнего двора, ненавистников Протасьева, надо думать, прорвало. Что — кричали они — опять друг твой прелестный в гости зашел? Опять зверя русским мясом кормим! Давай, наново пошли к нему человечка, покажи бусурману, как в Москве ворота открыть!
Тогда же, думается, укрывшийся от татар за Волгой князь и получил от своего двора ультиматум — не хотим больше терпеть предателя да татарского доброхота промеж себя. Нешто погубителю стольких душ христианских так и не будет ничего? Нешто и это с рук кровавых сойдет? Ведь и эта, новая кровь, что сейчас льется — на нем. Кабы не он — не выпустили бы мы тогда зверя, удавили бы его там, на Оке!
И Василий сдался. Откупился Протасьевым. Иного решения, думается, можно было и не ждать. От требующей крови толпы тогда откупались и куда большим — вспомните, как во время Хованщины не кто-нибудь, самолично царская семья своими руками выдала на расправу не приблудного боярина — брата самой царицы. Поэтому все, чем смог порадеть Василий — это не убить, а ослепить «предателя», оставить Протасьеву жизнь, пусть и беспросветную до гробовой доски.
Вот, собственно, и вся история. Она вряд ли годиться для нравоучительных хрестоматий по истории Отечества. Нет в ней никакой морали, никакого наказанного порока и торжествующей добродетели. Даже виноватых в ней — и тех, по большому счету, нет.
Нет злодеев, у каждого своя правда. Кому здесь что предъявишь, кому попеняешь «ужо тебе!»? Боярам? Протасьеву? Василию? Улу-Мухаммеду?
Так бывает и в жизни, и в истории — все хотели как лучше, а вышло нескладно. И всем плохо, и все в дерьме. По-русски это называется «судьба», по-татарски — «кысмет».