За ними, остановившись в дверях, стоял Алексей. Его лицо было суровым и печальным. Он не смотрел на Стаса. Он смотрел на меня. И в его взгляде была вся та боль и все то понимание, которое связывало нас крепче любых клятв.
Старший из офицеров с усталым, волевым лицом, подошел к столу. Он не обратил никакого внимания ни на разбросанные документы, ни на дорогих «швейцарских банкиров», которые сидели с непроницаемыми лицами. Он смотрел только на Стаса.
— Станислав Игоревич Вольский? — его голос был спокоен и официален, как протокол.
Стас молчал. Он просто смотрел на него широко раскрытыми, безумными глазами.
— Вы задержаны по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных частью четвертой статьи сто пятьдесят девять и пунктами «а», «ж» части второй статьи сто пять Уголовного кодекса Российской Федерации, — монотонно произнес полковник. — Мошенничество в особо крупном размере, совершенное группой лиц. И организация убийства двух и более лиц, совершенного группой лиц по предварительному сговору.
Второй офицер обошел стол и встал за спиной Стаса.
И тогда раздался звук. Резкий, сухой, металлический щелчок, который поставил точку в моей прошлой жизни. Звук защелкивающихся наручников.
Стас не сопротивлялся. Он обмяк. Словно из него вынули позвоночник. Вся его самоуверенность, все его высокомерие, вся его жизненная сила исчезли в один миг. Осталась лишь пустая, трясущаяся оболочка.
Когда его уводили, он обернулся и посмотрел на меня. В его глазах больше не было ничего. Ни ненависти, ни страха. Только пустота. И в этой пустоте — немое, запоздалое понимание.
Он наконец-то понял.
Дверь за ними закрылась. В комнате повисла оглушительная тишина. Я сидела во главе стола, прямая, как струна, и смотрела на город за окном. Солнце все так же безжалостно сияло. Город все так же жил своей жизнью. Ничего не изменилось.
Кроме одного.
Я, наконец, смогла вздохнуть. Глубоко. Полной грудью. Впервые за много-много месяцев. И воздух был чистым.
Прошло шесть месяцев. Время, которое, как говорят, лечит. Это ложь. Время не лечит. Оно лишь приглушает боль, превращая рваную, кровоточащую рану в тонкий белый шрам. Шрам не болит, но он навсегда остается напоминанием о том, что когда-то тебя едва не разорвало на части.
Моя жизнь тоже покрылась шрамами. Но я научилась носить их не как клеймо позора, а как доспехи.
Шесть месяцев. Полтораста дней, каждый из которых был маленькой битвой. Битвой с прошлым, с тенями, с собственными демонами. И я побеждала. Не всегда, не сразу, но каждый день я отвоевывала у тьмы еще один миллиметр света.