Дурные предчувствия не сбылись — ни избиений, ни даже повторного обыска в каюте, куда затолкали Романа, не последовало. Его усадили на табурет; сидящий напротив человек (без нацистских и прочих татуировок и не сказавший ни слова матом, или на мове) объяснил, что поскольку их товарищ, владевший арабским, только что отбыл в мир иной, его обязанности отныне возлагаются на Романа. Это было не предложение, а констатация факта, а тон говорившего не допускал даже мысли о возражениях. Роман едва не спросил, откуда уверенность, что он обладает достаточной квалификацией — но вовремя прикусил язык, вспомнив, что должность, «переводчик», указана в краснокрестной карточке, вместе с языками, арабским, испанским и французским. Английский подразумевался по умолчанию; на нём и велась беседа, что ещё раз подтвердило догадку: собеседник, в отличие от других бандитов, не украинец и, скорее всего, вообще не имеет к стране «404» ни малейшего касательства. Акцент его указывал, скорее, на скандинавское, североевропейское происхождение, это Роман, со времён учёбы в МГУ увлекавшийся лингвистикой, определил уверенно. Что ж, раз этот тип здесь за главного, то с ним и нужно договариваться. Так что Роман кивнул и осторожно осведомился об условиях и сроках новой «службы».
В ответ Улоф (так звали «скандинава») усмехнулся. Стоящий за спиной Романа бандит (подельники называли его Микола) выматерился, но никаких «радуйся, что в живых остался», или «будешь делать, что скажут, иначе за борт!» не последовало. Пленнику объяснили, что поселят его в каюте, кормить будут с командой, алкоголь не воспрещён и вполне доступен, в пределах разумного, разумеется. А вот о сроках говорить пока рано — работы много, только у побережья Сирии предстоит подобрать ещё три группы беженцев, а подобрав — доставить их по назначению. Куда именно, он не уточнил, добавив, что на всё про всё уйдёт не меньше месяца, а после новый переводчик сможет отправиться куда захочет с приличной премией в кармане — если, конечно, будет добросовестно выполнять свои обязанности и не совать нос, куда не надо. Альтернатива была очевидна, что Улоф и подтвердил, ткнув большим пальцем за спину, в распахнутый по случаю жары иллюминатор.
На этом собеседование закончилось. Микола подтолкнул Романа к выходу и оба по знакомому дубовому, с латунными поручнями, трапу выбрались наверх. Беженцев на палубе уже не было; трое матросов окатывали доски из брезентового шланга и шаркали по ним верёвочными швабрами. Драят палубу, подумал Роман — совсем, как в рассказах Джека Лондона или романах Мелвилла. Да и выглядели они так, словно сошли со страниц «Морского Волка» и «Моби-Дика» — парусиновые штаны, вязаные фуфайки на голое тело, распахнутые на груди безрукавки и фланелевые рубашки в крупную клетку. У многих на головах красовались клеёнчатые шляпы с загнутыми впереди полями, так называемые «зюйдвестки». Всё это разительно контрастировало с обликом украинцев, и Роман снова задумался — куда же занесла его нелёгкая? Одежда — ладно, нацепить на себя можно любое тряпьё, но как насчёт самого судна? Старомодные обводы корпуса, парусная оснастка, допотопная паровая машина… А услышав разговоры матросов, Роман вообще перестал что-либо понимать. Чтобы он, знавший пять языков, помимо перечисленных в документе — и не смог с ходу определить наречие, которым пользовались матросы? Явственно европейское, оно было похоже на испанский, но только похоже; многие слова были знакомы, словно надёрганы из разных языков, фразы порой складывались в нечто осмысленное, но не вполне понятное. В конце концов Роман решил, что матросы говорят на некоем варианте эсперанто — что ж тем лучше, значит, проблем с освоением языка не будет… Удивительно другое: где судовладелец, грек, если судить по развевающемуся за кормой флагу, сумел набрать эсперантоговорящую команду? А заодно: с какого перепугу шайка хохлов, промышляющая торговлей людьми, выбрала для своих уголовно наказуемых операций не старый сухогруз, не списанный сейнер, какие можно за гроши, купить в любом средиземноморском порту, а эту вот раритетную посудину — босающуюся в глаза, ни на что не похожую, нарушающую все мыслимые экологические нормы, что тоже не может не привлечь к ней лишнее внимание? Тут поневоле задумаешься… Впрочем, напомнил себе Роман, выводы делать рано — во всяком случае, пока он не увидит капитана, не поговорит с ним, не выяснит, что здесь, в конце концов, происходит? Ну, хорошо, пусть не с капитаном, пусть со старшим помощником, радистом, судовым механиком, наконец — должен же быть здесь хоть один нормальный, вменяемый человек, способный объясниться на нормальном, вменяемом языке? Только вот — позволят ли ему такого человека найти и, тем более, заговорить с ним? Сомнительно, ох, сомнительно…