Но вместо этого мои ноги сами понесли меня вперёд. Я подошёл к ней и, прежде чем сам осознал это, обнял её, прижав к своей груди. Она вскрикнула от неожиданности, её тело на мгновение окаменело, а затем обмякло. Она прижалась ко мне, запутав пальцы в моей куртке, и спрятала лицо у меня на груди.
И хоть мне и было до боли знакомо и приятно это ощущение — её тепло, её запах, — в глубине груди, прямо под рёбрами, где должен был биться источник моей силы, сидел маленький, холодный страх. Страх, что я обнимаю ту, что может в любой момент снова стать моим палачом.
Сначала это были просто тихие рыдания, которые сотрясали ее хрупкие плечи. Но вскоре плотина прорвалась. Она разрыдалась, горько и безутешно, захлебываясь слезами и словами, вжимаясь в меня так, будто я был единственной опорой в рушащемся мире.
— Прости… прости меня, я не знала, что делать! — всхлипывала она, и часть слов тонула в ткани моей куртки, но смысл был ясен. — Я не могла… не могла позволить им забрать тебя! Эта… эта другая … я видела, как она на тебя смотрит! Я не могла отдать тебя, понимаешь? Ни за что!
Ее пальцы впились мне в спину, словно она боялась, что я исчезну прямо сейчас.
— Решение… оно было таким быстрым. В голове просто щелкнуло. Но я бы не дала тебе умереть! Никогда! — она запрокинула голову, ее алые глаза, полные слез, умоляюще смотрели на меня. — Ты бы получил всё! Новое имя, новую жизнь… мы бы начали всё с чистого листа, только мы двое! Вместе! Эти дурацкие правила, эта проклятая аристократия… мне осточертело всё это! Надоело до тошноты!
Она снова спрятала лицо, а ее голос стал тише, но от этого еще более отчаянным.
— Я люблю тебя. Понимаешь? Безумно. Идиотски. Так, что готова была на всё… даже на это. Пожалуйста… умоляю, не бросай меня. Не уходи.
Я молча гладил ее белоснежные волосы, чувствуя, как шелковистые пряди скользят между моих пальцев. В груди бушевал ураган из противоречивых чувств.
Вот так поворот. Сука, как же всё так обернулось? — пронеслось в голове. — Она чуть не прикончила меня, а теперь рыдает в жилетку и говорит о вечной любви. И самое дурацкое, что я ей верю. Эта её одержимость, эта готовность сжечь всё дотла ради того, чтобы я принадлежал только ей… это и пугает до чертиков, и в каком-то извращенном смысле… цепляет.
Я чувствовал, как ее слезы пропитывают мою рубашку, и этот горячий, мокрый след был самым искренним ее признанием за все время. Она не оправдывалась, она каялась. И умоляла. И я, зная, что это опасно, что это больно, все равно не мог ее оттолкнуть.