— Но Герман старше и гораздо крупнее меня. И вообще, мне только восемь! Это нечестно.
В голосе его звучали слёзы, и Фридрих почувствовал, как внутри закипает злость. Он повысил голос:
— Жизнь не бывает честной, Франц. Чем раньше ты это усвоишь, тем лучше для тебя самого. И больше я ничего подобного слушать не намерен. Пошли.
Он повернулся и подтолкнул Германа к выходу. У порога актового зала присел на нижнюю ступеньку, дождался, пока Франц догонит их, потом хлопнул в ладоши и оглядел обоих сыновей.
— Итак. Мы идём к бывшему интернату — пешком, тут недалеко. Вы знаете, что в детстве я учился именно там. Теперь это место служит лагерем нашей охраны. Герман скоро начнёт там регулярные тренировки: его научат боевым приёмам и обращению с оружием. Твоя очередь, Франц, придёт через два-три года. Будет трудно — не стану скрывать. Но то, что вы там получите, останется с вами на всю жизнь. Настоящий мужчина обязан уметь защитить себя.
— Но мама говорит, оружие — это плохо! Что оружие создано, чтобы убивать людей! — возразил Франц.
— Твоя мама — женщина, Франц. А женщины в этом ничего не смыслят. Всё, идём.
Он поднялся и зашагал вперёд, не оглянувшись ни разу.
Поэтому он не увидел Эвелин — она стояла у окна первого этажа, прижав ладонь к стеклу, словно надеялась почувствовать сквозь холодную преграду тепло собственных детей. Она смотрела им вслед, пока маленькая процессия не скрылась за зданием для персонала: Герман — широким шагом рядом с отцом, Франц — чуть поодаль, согнувшийся под тяжестью рюкзака.
Уже за постройками Герман повернул голову к отцу:
— Папа, а почему мы не можем больше времени проводить с мамой?
Фридрих мельком оглянулся. Франц брёл, согнувшись почти пополам, уставившись в землю; на каждом шагу он ударял носком башмака по комкам песка, разбивая их в мелкие пыльные облачка. Судя по всему, он был слишком поглощён этим занятием, чтобы прислушиваться к чужим разговорам.
Фридрих склонился к Герману и произнёс почти шёпотом:
— Твоя мама больна. Она непредсказуема. Ты ведь помнишь, что случилось с Йоссом — она убила его без капли жалости. Взяла кочергу и пронзила ни в чём не повинное животное. Я думаю о том, что будет, если это снова найдёт на неё — а вы окажетесь рядом. Она не виновата, но я не могу так рисковать.
Герман помолчал, потом покачал головой:
— Но когда мы с ней, она всегда такая добрая. Мне совсем не кажется, что она больна.
— Вот в этом-то и есть самое страшное. Если бы я раньше понимал, что с ней происходит, Йосс был бы жив. Бедная собака…
— Но мы скучаем по маме.