— Скорее, скорее, в дом! — его голос исказили хелицеры.
Песок на берегу был ещё горячий и зыбкий, в нём разъезжались пятки. К дому на холме — круто вверх — вела дряхлая лестница, под которой тёк ручей. Когда вода сорвалась и умчалась в небо, ручей раскрошил ветхие ступени. Отец поспешил в обход и карабкался на восьми ногах прямо по холму, а я штурмовала ошмётки лестницы. Сил превратиться не осталось. Позади нас озеро встало на дыбы. В небе темнело, как при затмении. Папа нёс Чиджи на спине. Брат не подавал признаков жизни.
Из дома выбежала экономка с бумагами и каким-то тряпьём в тентаклях.
— Госпожа Эмбер, мама вас обыскалась! Уитмас! Насекомые! Запасайтесь водой и бидонами из руженита, бегите в пустыню! — обычно с нами она говорила на шчерском октавиаре, с таким смешным акцентом, но бегло. Теперь я понимала через слово её возбуждённый, захлёбывающийся карминский.
Отец превратился и помогал Чиджи откашлять воду. Брата вырвало, он заплакал. Я застыла на веранде, с трудом соображая, что вот же он, всё-таки жив… пока мама не подбежала и не затолкала меня в дом.
— Эмбер, цела⁈
— Да. Там какой-то… ужас… Кто такие «зеры»?
— Найди наши рюкзаки, потом лезь в подвал, собери аптечку.
— А чего собирать-то?
— Да всего подряд понемногу, только не стой, Эмбер, скорее!
Она через три ступеньки понеслась с веранды к папе и брату.
— Зефир! — прокричал папа. — Не забудь зефир!
Какой ещё зефир, они что, с ума сошли? В передней взлетел графин, в гостиной вокруг люстры налипли бутылки, вино перепачкало потолок. А я метнулась в подвал. Там у нас был целый лабиринт обитых рыжей сталью коридоров, где вдоль стен тянулись бесконечные стеллажи. Папа запрещал совать туда нос, и всё, что я знала об этой части дома, это где найти выключатель. Щелчок — но свет не зажёгся.
Ладно. Тогда рюкзаки.
Они сушились в мансарде. Вверх… вверх… На обратном пути с третьего этажа я запуталась в сырых юбках, шнурках и лямках рюкзаков и шлёпнулась с чердачной лестницы.
— Мам! Мам! В подвале нет света!
На крик приковылял старый садовник-карминец и вывалил мне в руки горсть блесклявок. Они были скользкие и противные. Раньше я ими брезговала.
— Света больше не будет, — сказал он. — Плотину электростанции порушило.
— Ага.
— Руженит ищи, красный металл такой, он не даст воде улететь.
— Ага.
Я подобрала юбки, рюкзаки — и вернулась в подвал. Блесклявка шлёпнулась на стену. Стеллажи осветило тусклым голубым. Мы просто жили здесь — ели, пили, гуляли. О войне не говорили и не готовились: я так думала… Полки в подвале оказались забиты банками с маринованными сверчками, блистерами сушёной саранчи и каракатиц, коробками мучных червей и катушками питательных хитиновых волокон. Внизу стояли обмотанные рыжей проволокой баллоны и бутылки с водой. Проволока была из руженита, догадалась я, иначе бутылки уже взлетели бы вверх. Под низким потолком лежали хрустящие пакеты, замотанные в паутину. Подумав, я стащила их вниз. Там были «фильтры одноразовые „Зефир-42“». Так вот оно что… Я переоделась в спортивный костюм и побросала в рюкзаки каждой упаковки с каждой секции ровно по четыре штуки — на каждого из Лау. Ещё утрамбовала руженитовые термосы с клапаном. Обвешав себя туго набитыми ранцами, за два подхода вылезла из подвала.