— Контур на чём? — спросил Тарасов. — У него в сосудах суррогат. Мы запустим сердце, и оно начнёт гонять по телу ту самую дрянь, которая его законсервировала.
— Поэтому параллельно поставим ЭКМО с гемообменом. Вымываем суррогат, замещаем донорской кровью и плазмой, постепенно, контролируя, чтобы алхимическая программа не получила повода для второй консервации. Барон уже звонил во Владимир: Кормилин выезжает с перфузионной бригадой, к завтрашнему утру контур будет собран и заправлен. Запас крови его группы Зиновьева заказывает сегодня.
— Группу мы знаем хотя бы? — мрачно спросила Зиновьева. — Его «кровь» в пробирке ведёт себя как минеральное масло.
— Костный мозг живой, типировать можно по аспирату стернальной пункции, он у вас в лаборатории с позавчера, — я дописал схему и повернулся. — Теперь юридическая часть, и слушайте внимательно, потому что это касается каждого. На пациента существует констатация смерти. Документ правильный, отменить его задним числом нельзя. Резать человека с таким документом в карте — это статья для всех присутствующих. Поэтому, пока вы переваривали новости, я составил акт повторного осмотра: отсутствие трупных пятен на исходе третьего часа, отсутствие классического окоченения, температура тела стабилизировалась вместо трупной кривой падения, периферические ткани сохраняют тургор. Вывод акта — достоверные признаки биологической смерти отсутствуют, состояние не описано реестром Гильдии, пациент переводится в статус «жизнеугрожающее состояние неустановленной природы». Эксперт Гильдии прибыл в десять, ознакомился, час звонил во Владимир и уехал злой, как оса. Барон дожал формальности через округ: разрешение на лечебные мероприятия получено. Под мою личную ответственность, с формулировкой «все последствия вмешательства мастер-целитель Разумовский принимает на себя единолично».
— Единолично у вас не выйдет, — заметил Коровин от двери. — Резать-то всемером будем.
— Резать будем всемером, отвечать буду я, и это обсуждению не подлежит, — я положил маркер. — Вопросы по плану?
Вопросов набралось на сорок минут — хороших, злых, по делу: Тарасов требовал протокол анестезии для пациента, которому нечем разносить анестетик, и мы сошлись на том, что индукция пойдёт в тот момент, когда появится кровоток, способный её нести; Зиновьева выбила себе право вето на скорость гемообмена; Грач молчал и записывал. К полудню план стоял на доске целиком, со схемой, таймингом и фамилиями напротив каждого этапа.
И вот тут я почувствовал собственные ноги.
Они дрожали. Мелко, в бёдрах, дрожью мышц, которые честно предупреждают, что лимит исчерпан. За спиной остались операция на стволе мозга, суд на Луне, бункер, восемь часов перелёта и эта ночь.