В ординаторской мы собрались через два часа, когда эксперт Гильдии уехал и бумажная пыль немного осела. Пока Семён сдвигал плёнки, освобождая стол, Фырк наконец добрался до своей подушечки на шкафу.
Горка кешью, простоявшая там двое суток, исчезала с хрустом, слышным только мне, и темп этого хруста сообщал, что некоторые члены команды относятся к воскрешению пациентов значительно спокойнее остальных.
— Варианты, — сказал я и сел. — Любые. Сейчас этап, когда глупых не бывает.
— Стазис, — Зиновьева начала первой, и по тому, как чётко она формулировала, я понял, что вариант она обдумывала ещё до моего приезда, просто применительно к трупу. — Состояние стабильно, программа консервации завершена, деградации тканей нет. Оставляем как есть, охраняем, а сами разбираем суррогат по молекуле. Перфторуглеродная основа — это химия, у химии есть антидоты. Найдём реагент, который разберет решётку, и вернём его без единого разреза. Месяц, два, полгода. Он подождёт, ему теперь торопиться некуда.
— Ему некуда. Искре есть куда, — я пересказал им оценку Айлы: запертый огонь тускнеет, горизонт от месяца до года, точнее не считается. — Полгода лабораторной работы против срока годности, которого мы не знаем. И второе, главное. Эту программу кто-то написал. Тот, кто умеет запечатывать Искру в человека, умеет её и извлекать, и я очень не хочу проверять, что произойдёт раньше наш антидот или его визит за грузом. Стазис означает, что мы сидим на чужом складе и ждём хозяина.
— Тогда механически. — Семён подался вперёд. — У оболочки кальцинированная структура. Раздробить её. Ультразвуком, как камни в почках, литотрипсия по площадям. Освобождаем грудную клетку, дальше работаем с тем, что под ней.
— Чем литотрипсия заканчивается в почке?
— Осколками… — Семён осёкся. — Осколками, которые выходят естественным путём. Которого здесь нет. Мы получим тонну каменной крошки в средостении, поверх миокарда, и каждый осколок будет потенциальным ножом при первом же сокращении сердца.
— Именно. Дробить камень над работающим органом нельзя, его можно только снимать.
Я встал и подошёл к доске, на которой ещё жили перечёркнутые гипотезы этой ночи. Стирать их я не стал, взял маркер и начал писать рядом.
— Поэтому делаем вот что, — продолжил я. — Доступ через продольную стернотомию, осциллирующей пилой, как обычная, только медленнее, по плотности это уже остеотомия по граниту, пила будет греться, Захар Петрович, с вас охлаждение физраствором непрерывно. Дальше камеры. В Измире я снимал кальцинированный панцирь с сердца при констриктивном перикардите. Потому что у племянника Султана перикард был как яичная скорлупа, и она отошла. Здесь скорлупа толще и лежит на самом миокарде, но принцип тот же, найти слой, войти в него и снимать пластами, миллиметр за миллиметром, не вскрывая полостей. Под панцирем, если Айла и Лена правы, живой миокард в анабиозе. Запускаем его изнутри прямой стимуляцией и открытым массажем. Дефибрилляция на открытом сердце, по обстановке. И сразу контур.