— Второе, — я обвёл взглядом ординаторскую. Тарасов смотрел на меня с выражением собаки, которой показали кость, но не дали. Ордынская держала карандаш в пальцах, как скальпель. Коровин поглаживал бороду. — Нужно составить график дежурств на следующую неделю. Центр начнёт принимать плановых пациентов, лицензии оформляются, и…
Договорить я не успел.
Дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, что Семён подпрыгнул на стуле, Ордынская выронила блокнот, а Тарасов рефлекторно потянулся к поясу, где у него в прежние, военные времена висела кобура.
На пороге стоял барон фон Штальберг.
В дорогом тёмно-синем пальто нараспашку, под которым виднелся безупречный костюм-тройка цвета мокрого асфальта.
Он сиял. Буквально сиял, как медный таз, начищенный до зеркального блеска. Энергия била из него фонтаном, и казалось, что в ординаторскую вошёл не один человек, а целая делегация.
— О! — воскликнул он, обводя комнату взглядом полководца, осматривающего войска перед парадом. — Все в сборе! Великолепно! Я прямо-таки рассчитывал на это, но боялся поверить удаче!
Команда напряглась. Коллективно, синхронно, как организм, выработавший условный рефлекс. Тарасов убрал ноги со стула и сел прямо. Зиновьева повернулась всем корпусом. Семён вцепился в кружку. Ордынская подобрала блокнот, но рисовать не стала. Коровин перестал поглаживать бороду и положил ладони на стол — жест, который у старого лекаря означал боевую готовность.
Все помнили прошлый «сюрприз» Штальберга. Тот самый, который начался с фразы «где Разумовский?» и закончился экстренным плазмаферезом полумёртвого магистра. Штальберговские сюрпризы имели свойство начинаться как праздник, а заканчиваться как стихийное бедствие.
— У меня для вас отличные новости! — объявил барон, подтвердив худшие опасения присутствующих.
Тарасов тихо выругался себе под нос. Я услышал, но предпочёл не расслышать.
Штальберг прошествовал к середине комнаты. Остановился, обвёл нас взглядом, выдержал паузу — театральную, безупречно рассчитанную по длительности, ровно столько, чтобы натянуть нервы, но не порвать, — и потёр руки.
— У меня для вас есть пациент, — произнёс он, и глаза его горели тем азартом, который в прежнем мире я видел только у венчурных инвесторов, нашедших стартап мечты. — Очень сложный пациент. Очень. И очень важный. Настолько важный, что, когда вы узнаете кто, — вы сядете. Те, кто ещё стоит.
Конец ознакомительного фрагмента.