Алла не выдержала и всхлипнула. Что ты рассказал матери, Саша? Все? Совсем все?! Как это… унизительно. Но ей не дали время на рефлексию.
— Алла, медицина не стоит на месте. Я проконсультировалась. Шанс есть, и он не маленький. Я договорилась. Тебя ждут в клинике. Да, надо будет лечь. И какое-то время там полежать, под присмотром врачей и с соответствующим сопровождением — медикаментозным и прочим. Они сделают все, слышишь, все возможное. И невозможное тоже. Одно твое слово — и мы сейчас же садимся в машину и едем в клинику. И все будет хорошо.
Все будет хорошо.
Все никогда не будет хорошо.
Никогда.
Уже никогда.
Аллу охватило отчаяние. Такое беспросветное глухое отчаяние. Ей не удастся выплыть в этот раз. Другой мужчина. Другая она сама. И риск, который тащит за собой страх — такой, что не дает дышать. И люди вокруг — замечательные, которые хотят ей только добра — смыкают круг, совсем перекрывая кислород.
— Я не могу. Простите, но не могу. Это… ничего не изменит. Я знаю.
Ей было страшно поднять голову и посмотреть на Туру. Поэтому Алла видела только, как ее руку сжала рука Туры. А потом исчезла. И вместо нее появился прямоугольник белого картона.
— Я понимаю. Ты умная и сильная девочка. Не фыркай, я имею право называть тебя так. Вы для меня все — девочки. И ты, и Кристина, и Лола. Тебе надо подумать. Это должно быть твое решение. Но помни, Алла. Времени на размышления у тебя не очень много. Вот моя визитная карточка. Звони. Звони мне в любое время. Пожалуйста, позвони мне.
И все исчезло. Алла осталась одна.
Совсем одна. Всегда одна. Это ведь ее выбор, верно?
Сборку послышались шаги. Алле было страшно поворачивать голову.
— Ты еще что-нибудь хочешь?
Да что ты, Саша, я сейчас так… И наелась, и нахлебалась. Унести бы.
— Нет. У меня заканчивается перерыв. Мне пора на каток.
Она встала, глядя Саше в грудь. И на свою куртку в его руках.
— Во сколько заканчиваешь?
— В шесть.
— Встречу.
Это было похоже на спортивную заморозку. Когда на разминке травмировал ногу, а через двадцать минут тебе выходить и выступать. Врач достает аэрозоль, и вот ты уже ничего не чувствуешь — ни боли, ни отека. И можно выходить на лед и откатывать программу. Ничего нет важнее, чем выйти и откатать.
Но ведь давно уже не так. И все-таки привычки, которые формировались в тебе десятилетиями, так просто никуда не денутся. Когда тебе плохо, когда тебе страшно, когда тебе непонятно, когда ты не знаешь, что делать — выходи на лед. У тебя нет ничего, кроме этого льда.
Они три часа отработали с групповыми номерами, а потом Алла отпустила ребят. Есть еще полчаса времени, зарезервированного для их шоу.