— Тяжело тебя туда вести, — сказал Клай. — Зрелище… знаешь… не из приятных. Но я впрямь не знаю, что делать. Этот орёл-кавалерист нашёл на складе у железки какие-то пилюли, приглушают острую боль, говорит… дал, кому смог. Но, по-моему, это так… из рогатки по киту…
— Да не тяни ты! — рявкнула я. — Мне так только хуже!
— Ладно, — вздохнул Клай. — Идём.
Он повёл меня через площадь в самый дальний барак. Видимо, это место и среди пленных считалось зачумлённым, потому что они явственно старались держаться от него подальше: от всей человеческой массы барак отделяла полоса вытоптанной земли. И я понимала, почему: мы ещё не успели подойти вплотную, а Дар уже жёг меня до боли — и мне мерещился странный запах.
Не отвратительный, даже чем-то приятный. Как запах мокрой лесной травы, когда мы с Клаем шли в часовню на секретной базе поздним вечером. Густой зелёный запах… И напугал меня до одури. Я шла и думала о жутковатых мистических сущностях Перелесья.
Клай открыл дверь, рядом с которой валялись засов и сбитые замки, и густой зелёный запах чуть не удушил меня: в помещении было почти темно и пахло лесной травой, мертвечиной и кровью, но травой всего сильнее. А ещё я услышала безмятежный голос Ланса.
Он напевал, словно про себя: «Очаровательные глазки, очаровали вы меня… в вас столько прелести и ласки, в вас столько неги и огня…». Я просто представить не могла бы ничего более жуткого и ненормального, чем эта пошленькая песенка — и его тихий голос.
А Клай включил яркую электрическую лампу. И тут же кто-то простонал: «Свет… свет…» — будто свет причинял ему острую боль, и ещё кто-то охнул или всхлипнул.
Вдоль стен с двух сторон тянулись металлические решётки, к которым были привязаны или прикованы люди. Всю эту конструкцию — и решётки, и людей — обвивали тёмно-зелёные лианы. Я с ужасом, от которого подкосились ноги, рассмотрела: они врастали в тела и вырастали из тел, впивались в кожу и мышцы, разрезая, будто тонкие стальные струны. Но кровь почти не текла и ран было почти не видно. Только беспомощные люди, стоны, громкое дыхание — и зелёный монстр, то ли удушающий, то ли пожирающий их.
А Ланс тихонько напевал: «Очаровательные глазки, как я желал бы видеть вас…» — и я его увидела.
Его шикарная чёлка стала совсем седой, затрёпанного офицерского мундира было почти не видно под листвой. А лицо…
Он встретился со мной взглядом, узнал и улыбнулся.
Это было настолько нестерпимо, что я ухватилась за побег лианы — будто за раскалённую проволоку — и рванула.
— Ой! — вскрикнул Ланс. — Что вы, леди Карла! Не надо, больно!