— Денис⁈ Ты?..
Поворачиваюсь на звук. В двух шагах стоит и удивленно смотрит на меня молодая, хорошо одетая и очень красивая барышня. Прямо-таки роковая красотка. Но роковая для кого-нибудь другого, не для меня. Для меня она была роковой два года назад. Это из-за размолвки с ней Денис Гуров отправился на фронт искать свою погибель, но вместо этого нашёл меня… Не знаю, какие чувства были в душе тогда, но сейчас — полное безразличие…
— Добрый день, сударыня.
— Ты что, не узнал меня?.. Это я, Вера… Вера Нетенина, я учусь здесь, на Вспомогательных женских медицинских курсах. Неужели я так изменилась?..
— Нет, не изменились. Я узнал вас.
— Тогда почему?.. — Она обрывает фразу и смотрит мне прямо в глаза, затем продолжает, сбившись с голоса: — Раньше со мной ты разговаривал другим тоном.
— Раньше я был другим.
— Каким?
— Немного наивным восторженным юношей, которого уже давно нет.
— А кто тогда есть?
— Не знаю. Наверное, офицер-фронтовик, хлебнувший прелестей войны полной чашей.
— И этот офицер забыл всё-всё? То, что было совсем недавно?
— Нет, не забыл. А насчет «недавно»… На фронте время течёт по-другому. Мне кажется, наоборот это было очень давно, в какой-то прошлой жизни, которую не вернуть.
— Почему?.. Я здесь, ты здесь, что мешает нам?.. — В глазах появляется отчаянная надежда и тщательно загоняемое в самый дальний уголок, чтоб не сглазить, ощущение несбыточности этой самой надежды.
— Хотя бы потому, что всё необходимое, и даже немного сверх того, было сказано в нашу последнюю встречу.
— Да, я знаю, я виновата… Я поверила тому, что про тебя наговорили. Какое счастье, что я не вышла за этого негодяя!.. Денис, прости меня…
— Я давно простил вас, сударыня. — Вообще-то, в таких случаях нужно слушать своё сердце, а не чужие шепотки над ухом. Во всяком случае, у нас с Дашей именно так…
Снова долгая пауза, затем заранее пугаясь от догадки, она выдает версию:
— У тебя есть другая?..
— Да, есть. И я на ней женат.
— … И кто же она?..
— Сестра милосердия, выхаживала меня после контузии.
— … Она его за муки полюбила, а он её — за состраданье к ним? — с горькой, немного кривой улыбкой она перефразирует Шекспира.
— Это ваши мысли, сударыня. Увольте, не смею разубеждать… И — прощайте, меня уже ждут. — Щелчок каблуками, короткий кивок головой, и я иду навстречу отцу Димитрию, который стоит у лестницы, деликатно не решаясь нам помешать.
Заходим в аудиторию вместе со звонком. Обитатели встречают нас настороженно, видимо, не ожидали, что батюшка придёт не один, и, судя по двум с лишним десяткам разочарованных мордочек, готовились порезвиться ещё раз. В наступающей тишине слышится запоздалый громкий шёпот «Жандармы!» откуда-то с верхнего ряда. Оккупирую преподавательскую трибуну и вежливо здороваюсь: