В правой руке он держит кухонный нож. Лезвие длинное, хищное, оно ловит блики аварийных ламп и отбрасывает их мне в лицо. Актер медленно подходит, и каждый его шаг отдаётся у меня в животе холодной дрожью.
— Стоп-кран, — шепчу я, но голос срывается, выходит еле слышно. Парень не реагирует. Он продолжает приближаться.
Я знаю, что это всего лишь игра. Я знаю, что он актёр. Что это его работа. Что через час я выйду отсюда и буду смеяться над своим страхом и обоссаными штанами. Но сейчас, в эту секунду, когда его грудь почти касается моей, когда я чувствую тепло его тела сквозь ткань балахона, когда нож медленно поднимается и касается моего подбородка, заставляя задрать голову, — я забываю обо всём.
Крик наклоняется. Близко. Очень близко. Я вижу, как в прорезях маски поблёскивают его зрачки. Он не говорит ни слова. Только смотрит. И вдруг его свободная рука поднимается. Медленно, плавно. Я зажмуриваюсь, ожидая удара или грубого захвата, но вместо этого чувствую, как его пальцы касаются моего лица. Горячие. Живые. Они проходятся по скуле, по виску, и останавливаются у линии волос. Я открываю глаза и вижу, как он осторожно, почти нежно отодвигает чёлку с моего лба, убирает влажные от пота пряди за ухо. Его пальцы задерживаются на моём виске на секунду дольше, чем нужно. Я чувствую, как по коже бегут мурашки — и это не только от страха.
В прорезях маски что-то меняется. Его взгляд становится глубже, темнее. Он рассматривает моё лицо так, словно запоминает каждую чёрточку. Нож всё ещё у моего горла, холодная сталь лижет кожу, но я почти не замечаю этого — всё моё внимание приковано к его глазам и к тому, как большой палец его руки скользит вниз, к уголку моих губ.
Я не дышу.
В отдалении раздаётся рёв бензопилы и истошный визг Насти, но здесь, в этом тупике, время застыло, как муха в янтаре. Есть только я, холодная стена за спиной, и он — высокий, молчаливый, с ножом и глазами, которые обещают что-то, чему нет названия в договоре с мелким шрифтом.
«Маньяк» медленно отступает. Так же бесшумно, как появился. Отводит нож от моего горла, делает шаг назад, потом ещё один, не разворачиваясь. Его рука, только что касавшаяся моего лица, исчезает в складках балахона. Он смотрит на меня ещё мгновение, а потом подносит два пальца к своим черным дырам, чтобы указать ими в мою сторону, словно говоря — «я слежу за тобой», и не спешно уходит в темноту, откуда пришёл.
Я сползаю по стене вниз, хватая ртом спёртый воздух. Ноги не держат. Сердце колотится где-то в горле, а кожа на лице всё ещё горит в том месте, где он меня касался.