— Я не подхожу под их стандарты, — она распахнула руки, словно крылья мотылька. Веснушки золотыми искрами распылись по фарфоровой коже, делая ее похожей на ангелочка. — Я слишком хрупкая. Слишком воздушная
Я невольно залюбовалась ею, но за такой миловидной внешностью скрывалась настоящая огненная бестия. Для меня она навсегда останется васильком в мамином венке. Изумрудного глаза — слишком яркие, слишком светлые для этого тёмного мира.
Рядом лежала газета с заголовком: "БРОДЯЧИЙ ТЕАТР ВОРВАЛСЯ В САМОЕ СЕРДЦЕ КОЛОДЫ ВЛЮБЛЕННЫХ"
Дрианта заметила мой остолбеневший взгляд.
— А, ты не видела?! — ее голос зазвенел. — Вчера везде только об этом и…
Ее слова потонули в гуле крови, застучавшей в висках. Я впилась в газетный текст, и буквы заплясали:
Я приземлилась прямиком на задницу в самую вонючую, липкую кучу грязи. Холодная жижа, пахнущая гнилью, мгновенно пропитала тонкую ткань платья, забилась под ногти. Отвратительно.
— Чудесно. Просто божественно, — прошипела я сквозь зубы, выплевывая комок земли.
Подняла голову вверх и ахнула не от боли, а от леденящего душу масштаба. Стены Лабиринта вздымались ввысь, теряясь в зловещей, сизой дымке, будто вырезанные из самой ночи. Никакого неба, только эти бесконечные, непробиваемые плоскости зелени, холодные и бездушные.
Осторожно, чтобы не поскользнуться снова, поднялась. Грязь чавкнула под сапогами, отвратительно липла к коже. Огляделась. Тишина. Не просто тишина — гробовая. Ни шелеста ветра (если он тут вообще был), ни писка насекомых. Даже проклятых ворон, этих вечных спутников городского дна, не было слышно. Только собственное прерывистое дыхание да навязчивый стук сердца в висках. Эта тишь не успокаивала — она давила, как тяжёлое одеяло, наброшенное на уши.
Боковым зрением я заметила картину. Все стены зелени были пусты, кроме той, что рядом со мной. Я удивленно повернулась. Изображение было безумным, сюрреалистичным, будто нарисованным в бреду. Лев и мышь стояли лицом друг к другу, но у льва был настолько испуганный вид, его царственная грива была испуганно взъерошена. Мышь же, наоборот, была крошечной, но смотрела на льва с таким взглядом, будто готова была прямо тут и сейчас разорвать ему глотку. Внизу красовалась надпись: Малый мышонок, Лев, попавший в сети. Перегрыз веревки — и на воле. Лабиринт решил пошутить надо мной? Или это проделки Шута?
— Пусть Пустота поглотит тебя, Шут, —прошипела я с ледяной ясностью, сжимая кристалл в кулаке так, что его острые грани впились в ладонь. Боль была острой, отрезвляющей. Пусть этот древний, самовлюблённый мудак услышит.