Командир ушёл. Я же продолжил просмотр чужих воспоминаний и, наконец-то, наткнулся на нечто стоящее. Мужчина метнул в сторону Тэймэй какой-то овощ. В памяти исполнителя мелькали рваные отрывки, будто он очень долго был в пьяном угаре. Сознание его путало явь с галлюцинациями. Он будто бы и вовсе не понимал, что делал, когда бросал из толпы в Тэймэй не то помидором, не то репой.
«Маркус, карта Осаки есть у кого-то?»
Командир тут же вернулся ко мне и выдал свернутый в трубочку лист бумаги. Качество было паршивое, но хоть надписи были на русском языке. Весьма условно город был разделён на несколько зон: торговую, морскую, респектабельно-культурную, аристократическую и трущобы. Видны были расположения рек и каналов, основных въездов и выездов из города, железнодорожного вокзала и, конечно же, императорского замка.
Сверившись со сторонами света и картой, я вполне отчётливо сообразил, что мой исполнитель уходит отнюдь не в бедняцкий квартал, а в порт.
— За Тэймэй отвечаешь головой, я скоро вернусь.
Отдав приказ командиру, я скользнул в одну из боковых улочек и отправился вслед за исполнителем.
Я словно попал в другой мир. Повсюду сновали рикши, развозя пассажиров в разных направлениях. Респектабельные особняки в несколько этажей со своими садиками и беседками сменялись более скромными домами. Обилие звуков заглушало мои торопливые шаги. За незнакомой речью на улицах я слышал свистки паровозов, крики торговцев, предлагающих свой товар, гудки кораблей в заливе. В воздухе висел запах рыбы и специй. Именно этот запах постепенно вывел меня в припортовую зону с множеством забегаловок и трактиров, разбросанных среди складов.
Возле одного из трактиров, привалившись к стене, стоял нужный мне человек в старой, но опрятной одежде. Завидев меня, он, шатаясь, поплёлся за угол питейного заведения. В тупике воняло мочой, сыростью и тухлой рыбой. Свет сюда проникал с трудом. В кучах мусора шуршали крысы, чьи маленькие чёрные глазки оценивающе прошлись сперва по пьянице, а затем по мне. Почуяв во мне угрозу, местные хозяйки скрылись в своих норах.
Дойдя до конца тупика, пьяница снова привалился к стене и тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. В руках у него была бутылка чего-то горячительного, к которой он раз за разом присасывался. Исполнитель оказался европейцем. И что меня ещё больше удивило, на глазах его блестели слёзы.
— И че вы пошли, ик, за мной? — бормотал он себе под нос. — Я не хател, но выбора не аставили. Шта мы, праастые люди, можм супратив вас? — он снова приложился к горлышку. — Ни-че-во!