Шагающий им навстречу раввин вдруг замер… подался вперед… сунул руку за пазуху длинного черного лапсердака и…
Инженеру в грудь смотрело дуло паро-беллума. Тонкая, даже тощая, рука молодого раввина держала тяжелое оружие с неожиданной твердостью.
— Это как прикажете понимать, Шмуэль Бенционович? — чуть ли не вкапываясь подошвами в землю, возмущенно вскричал инженер.
— Господин Пахомов? — темные, опушенные длинными, почти девичьими ресницами, глаза молодого раввина растерянно сощурились… Он неловко сунул паро-беллум обратно за пазуху и водрузил на нос пенсне. — И правда — вы! Простите… — он отчаянно, до покрасневших щек смутился.
— Белены вы объелись? — Пахомов в два шага оказался рядом с каббалистом. — Что за шутки?
— Еще раз прошу прощения… Я не узнал вас — в темноте и…
— И при вашей близорукости! — бесцеремонно указывая на пенсне, фыркнул Пахомов. — Погодите! Это вы, что ли, давеча стреляли? — он вспомнил недавний грохот. — В кого?
— Не знаю! Может, в пса какого… — каббалист вдруг, словно озябнув, передернул худыми узкими плечами. — А может, в волка… В ковыле пряталось и глядело на меня, глядело… Повернусь — взгляд пропадает, стоит снова отвернуться — глядят! Недобро так — будто бурав в затылок ввинчивается. — он сдвинул на лоб шляпу с круглыми полями и потер затылок. — Я и пальнул для острастки. А оно — шур-шур-шур, как побежит, только ковыль закачался! Большое…
— Э-э… Шмуэль Бенционович, а вы… всегда по ночам работаете? — настороженно спросил молодой.
— Тьфу ты, пропасть, с вами вовсе соображение потерять можно! Знакомьтесь, давний товарищ мой, тот самый Карташов Артемий Николаевич, которого мы так ждали.
— Весьма приятно познакомиться… — пенсне каббалиста ехидно блеснуло, и он добавил. — …с господином, который полагает, что я свихнулся от ночной работы.
— Я вовсе не то имел в виду! — запротестовал Карташов, вспыхнувшей на щеках краской выдавая, что очень даже «то».
— Возможно, вы правы… — насмешливо кивнул каббалист… и вдруг замер, прислушиваясь и даже поднимаясь на носках, как степной суслик. — Только вот едет кто-то… Кому бы тут ездить по ночам?
Карташов почувствовал, что начинает злиться:
— Что тут можно услышать?
Над насыпью царил шум стройки: тяжеловесный топот големов, лязг металла, звуки ударов…
— Так то ж мои «йоськи» шумят — я их и не замечаю. — продолжал вслушиваться каббалист.
— «Йоськи»?
— Говорят, первого, пражского голема Йозефом назвали… — рассеяно отозвался Пахомов, тоже вслушиваясь. — Даже если и едут, сторож их…
Над степью разнесся протяжный, мучительный крик.