Кипрская земля палила нещадно. Солнце стояло в зените, заливая скалистый берег безжалостным светом, от которого даже камни, казалось, стенали беззвучно. Виктор Крид лежал на раскалённом песке, ощущая, как соль въедается в рассечённую бровь. Волны, лениво накатывающие на берег, едва достигали его босых ступней.
Он открыл глаза. Небо — безупречная синева без единого облака — нависало над ним, словно опрокинутая чаша. В глазах двоилось. Крид попытался сесть, и тупая боль тут же прострелила затылок. Он поднёс руку к голове и нащупал запёкшуюся кровь.
— Какого… — хрипло пробормотал он, оглядываясь. Пустынный берег. Скалы. Море. Ни души.
Память отказывалась подчиняться. Имя — вот и всё, что сохранилось. Виктор Крид. Звучало знакомо, но без внутреннего эха, без связи с чем-либо ещё. Кто он? Откуда взялся на этом берегу? Вопросы теснились в голове, не находя ответов.
Крид поднялся на ноги, пошатываясь. Рубаха — изодранная, но некогда добротная — прилипла к телу. Штаны из грубой ткани пропитались солью и песком. Ни обуви, ни оружия, ни котомки.
— Проклятье, — выдохнул он, ощупывая свои карманы. Пусто.
Солнце нещадно жгло обнажённые участки кожи, но странным образом это не причиняло ему особого дискомфорта. Крид расправил могучие плечи, потянулся — и вдруг с удивлением осознал, что боли почти не осталось. Затылок ещё немного ныл, но разбитая бровь уже не кровоточила.
Он двинулся вдоль берега, туда, где вдалеке виднелись очертания каких-то строений. Ноги проваливались в песок, но шаг оставался твёрдым. Крид чувствовал в себе необъяснимую силу, словно его тело принадлежало не изнурённому жарой и ранами человеку, а дикому зверю.
Фамагуста встретила его гулом голосов, свистом бичей погонщиков и запахами — тысячами запахов, от которых кружилась голова. Пряности, гниющая рыба, пот, лошадиный навоз, дым — всё смешивалось в одурманивающий коктейль. Порт кишел людьми: смуглые генуэзские моряки, бородатые купцы в длинных одеждах, женщины с покрытыми головами.
Крид шёл, расталкивая зевак, возвышаясь на голову над окружающими. Его внешность — светлые, почти белые волосы и голубые глаза — привлекала взгляды. Люди расступались перед ним, перешёптываясь. Он слышал обрывки их речи — странную смесь языков, где византийская певучесть переплеталась с итальянской резкостью и арабской гортанностью.
И он понимал их. Все языки, которые он слышал, были ему знакомы, хотя откуда — он не мог вспомнить.
— Эй, франк! — окликнул его низкорослый человечек с кривой усмешкой. — Заблудился? Корабль упустил?