Дождавшись, когда голоса отступивших обозных стихнут, я сорвался с места и побежал к Остапу.
Пороховой дым еще висел над дорогой. Глаза слезились, в горле першило. Под сапогами попадались разбросанные вещи и оружие. Приходилось обходить убитых.
Горцы лежали вокруг Остапа полукругом. Живых среди них, считай, и не осталось. Двое еще хрипели, дергались, но это были уже последние судороги.
Кабы казаки-жандармы или кто там все-таки был, черт их дери, знали, в каком состоянии находится их противник, ни за что бы не согласились уйти. Прижали бы и добили как пить дать.
Я присел рядом с Остапом. Он лежал на боку возле колеса. Одна шашка валялась на земле рядом, вторая все еще была в руке. Нога у него прострелена еще Солодовым, кровь пропитала штанину темным пятном. А уже позже и в плечо Ворон тоже пулю поймал.
Но хуже всего дело обстояло с лицом.
Сначала я даже не понял, что вижу. Правая сторона была напрочь залита кровью, а там, где должен был быть глаз, чернела страшная дыра. Сам глаз вытек, оставив на щеке кровавую слизь и грязную борозду.
Меня от такой картины аж передернуло. Однако я собрался с духом, приложил пальцы к шее азовца.
Остап еще дышал. Тяжело, с хрипом, но грудь чуть подымалась.
— Ворон, — тихо позвал я. — Слышишь меня?
Он дрогнул, уловив мой голос. Оставшийся глаз медленно открылся. Азовец попытался улыбнуться окровавленным ртом.
— Ну что, Гриша, добьешь предателя? — кривясь от боли, все еще пытался храбриться Остап.
— А ты точно предатель? — хмуро уточнил я.
— Да уж, кунаком твоим после этой истории точно не смогу быть…
Я открыл было рот, чтоб задать следующий вопрос, но Остап в этот миг захрипел и потерял сознание.
Испытание Остапа
Несмотря на осознание того, что спасти Грекова, случись с ним беда, я не успею, бросать парня на произвол судьбы тоже было нельзя. Потому я ломанулся распрягать лошадь. Да уж, это был явно не молодецкий скакун, но выбирать не приходилось.
Постромки, как назло, затянулись мертвым узлом. Лошадь дергалась, косила глазом и норовила отскочить от телеги, будто во всей этой ночной мясорубке виноват был именно я.
— Стоять, зараза! — приказал я, держа ее под уздцы.
В горле все еще першило от порохового дыма, который никак не хотел рассеиваться. В нос шибал устойчивый запах крови и конского пота.
Резать постромки не хотелось, еще пригодятся. Но времени у меня не хватало просто критически, ведь Греков там один против Бажецук. Наплевав на «потом», я перехватил кинжал поудобнее, и тут вдруг со стороны леса донесся нарастающий топот копыт.
Упряжная всхрапнула и попыталась рвануться. Да куда там. Я шагнул за телегу, пригнувшись. И понял, что к нам несется в нашу сторону целый табун.