В такие вот моменты я почти начинал верить, что всё действительно кончено. Что самая страшная война осталась позади. Что я, чёрт возьми, заслужил этот покой и это простое человеческое счастье. Почти.
Капитан Игнатьев ненавидел зиму. Не за пронизывающий холод или короткие дни, а за всепоглощающую, беспросветную серость. Она проникала абсолютно повсюду: в утренний, остывший кофе, в обшарпанные казённые стены его кабинета, в усталые и безразличные лица людей. Сегодняшнее утро не стало исключением из правил. Его старенькая служебная «Волга», дребезжа и кашляя, неспешно катила по полупустым утренним улицам. Игнатьев ехал на службу, уже заранее мысленно проклиная очередной дурацкий отчёт, который наверняка ждал его на столе.
Девайс, закреплённый на приборной панели, противно пискнул, вырывая его из потока безрадостных мыслей. Входящий вызов. Дежурная часть.
— Капитан, — голос дежурного сержанта был до зевоты будничным, — тут это… тело под старым железнодорожным мостом. Патрульные только что доложили. Похоже, утопленник. Вы как раз в том районе, не могли бы заглянуть?
Игнатьев издал тяжёлый, мученический вздох.
— Уже еду. Буду через пять минут.
Место происшествия уже было оцеплено яркой полицейской лентой. Несколько патрульных машин с мигающими маячками, карета скорой помощи, похожая на белый катафалк, и суетливые криминалисты, уже разворачивающие своё оборудование. Под самым мостом, у кромки покрытой тонким льдом воды, на расстеленном брезенте, лежало тело. Раздувшееся, синюшное, оно уже мало походило на человека.
— Что у нас тут? — коротко бросил Игнатьев, подходя к молодому эксперту-криминалисту, который в резиновых перчатках склонился над трупом.
— Предварительно — утопление, капитан. Судя по состоянию тканей, пробыл в воде не меньше нескольких дней, — доложил тот, не отрываясь от своего жуткого занятия. — Личность пока не установили, никаких документов при нём нет. Но одет прилично, костюм дорогой. Явно не из бродяг.
Игнатьев подошёл ещё ближе, недовольно нахмурившись. Он присел на корточки, внимательно всматриваясь в опухшее, почти неузнаваемое лицо. И в этот момент его сердце пропустило удар, а потом зашлось в бешеном ритме. Он знал это лицо. Даже в таком ужасном состоянии. Эти редкие, прилипшие ко лбу волосы, этот характерный мясистый нос…
— Чёрт побери, — выдохнул он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Что такое, капитан? Вы его знаете?
— Это судья Орловский, — глухо, почти шёпотом произнёс Игнатьев, с трудом поднимаясь на ноги. Голова слегка закружилась. Орловский. Тот самый судья, который вёл дело Ильи. Тот самый, которого так убедительно «попросила» о содействии сама княгиня Савельева.