Вечером того дня, когда Маша легла спать, я зашел в детскую. Все было готово. Кроватка, комод с крошечными вещами, кресло-качалка. Я сел в него и медленно покачался. В тишине комнаты, в предвкушении чуда, я вдруг с невероятной остротой осознал всю меру своей ответственности. Я должен был защитить их. Обеих. Обеспечить им не просто материальный комфорт, а ту самую, хрупкую экосистему любви и доверия, которую мы с таким трудом выстроили.
Я положил руку на край кроватки, на ту самую, что собрал своими руками.
— Я буду лучшим отцом для тебя, — пообещал я тишине. — И лучшим мужем для твоей мамы. Клянусь.
Когда я вернулся в спальню, Маша спала. Я лег рядом, осторожно, чтобы не разбудить ее, и обнял. Она что-то прошептала во сне и прижалась ко мне. И в тот момент я понял, что нашел то, что искал всю жизнь. Не успех, не признание, не богатство. А вот это — чувство дома. Чувство, когда ты знаешь, что твое место — именно здесь, рядом с этим человеком, и нигде больше.
Я заснул с улыбкой на губах. И мне приснился сон. Наш сын — да, я был уверен, что это сын, — бежал по саду, а мы с Машей сидели на веранде и смотрели на него. И на ее лице была та самая улыбка, ради которой стоило пройти через все круги ада — улыбка абсолютного, безоговорочного счастья. И я знал — мы заслужили это счастье. Пройдя через боль, мы научились ценить радость. Потеряв друг друга, мы нашли себя заново. И теперь наше «долго и счастливо» было не сказочной концовкой, а обещанием, которое мы дали друг другу и которое обязательно сдержим.
Ведь мы были командой. А команды, как известно, не сдаются.
Маша
Последние недели беременности тянулись одновременно мучительно медленно и пугающе быстро. Мое тело стало неповоротливым и чужим, каждый шаг давался с усилием, а ночи превратились в череду бесконечных поисков удобной позы. Но сквозь физический дискомфорт пробивалось странное, ни с чем не сравнимое чувство — предвкушение чуда.
Марк практически не отходил от меня. Он работал из дома, превратив свой кабинет в штаб-квартиру, откуда он мог в любой момент появиться рядом с чаем, массажем или просто ободряющей улыбкой. Его забота была не навязчивой, а тактичной, словно он нащупывал невидимые нити моих потребностей и реагировал на них еще до того, как я сама их осознавала.
Как-то раз, когда я, измученная бессонницей, сидела в три часа ночи в гостиной и смотрела в темное окно, он вышел из кабинета с двумя кружками какао.
— Не спится? — спросил он, садясь рядом и протягивая мне одну кружку.
— Он сегодня особенно активный, — я положила руку на живот. — Кажется, решил, что пора на выход.