— Хорошо, Алексей, — он мельком глянул в настольный экран, — Григорьевич. Как вы тогда объясните тот факт, что он упомянул вас в своем завещании? И что после той самой, судя по всему, короткой встречи с вами он вернулся домой возбужденный, как после ссоры?
Завещание? Может, тем, что он спятил на старости лет? Но вслух я, естественно, сказал совсем другие слова. Хотя на язык просились выражения сплошь непарламентские. Из лексикона Занозы.
— Про завещание в первый раз от вас слышу, уважаемый следователь. Не знаю, как расценить это сенсационное заявление. Разве что поинтересоваться, откуда вы узнали? Насколько я знаю, до установления причины смерти содержание завещания не подлежит разглашению. А в тот вечер он пришел ко мне накрученный и чем-то расстроенный. Не знаю чем. Я не интересовался.
— То есть вы утверждаете, что его эмоциональное состояние связано не с визитом к вам, а с его посещением нотариуса?
— Я понятия не имел, где он был до меня. Мы с ним это не обсуждали. А вы проигнорировали мой вопрос о том, откуда вам известно содержание завещания.
— Вопросы здесь задаю я! — отрезал Семенов. Прямо как в фильмах. — А что же такого вы в таком случае обсуждали тем вечером? Не напомните дату, кстати?
— Двадцать четвертое ноября. Одиннадцать вечера. То, что мы обсуждали, вас не касается.
— Меня касается все, что имеет отношение к расследованию. Так что кончайте выделываться, Орлов. И излагайте. Ведется запись беседы, учтите.
— Конечно, ведется, — я прикоснулся указательным пальцем к нижнему веку правого глаза.
Сам же отметил, что происходящее — «беседа». Полицейские чиновники обычно очень четко употребляют слова, снабженные служебным контекстом. Беседа — это даже не опрос. И уж тем более не допрос. Это все процедурно разные вещи. Хорошо, учтем.
На мое хулиганство с намеком на имплант Семенов даже бровью не повел.
— Я жду, — только и сказал он.
Я же демонстративно взглянул на экран смарта, на часы.
— Мне кажется, у вас кончились вопросы, старший лейтенант. На все предыдущие я уже ответил. Давайте не будем тратить ваше и мое время. Я всегда готов сотрудничать с государевыми людьми, но сейчас мне просто нечего больше сказать.
— Вы можете изложить мне содержание вашей беседы, которая состоялась двадцать четвертого ноября, — возразил он, глядя на меня с непробиваемым выражением лица.
Дальше он еще минут пятнадцать пытался раскрутить меня на показания о моем разговоре с Пустоваловым, а я отбивался. В результате, поняв, что измором меня точно взять не получится, Семенов отметил мою повестку как исполненную и отпустил меня на волю. В пампасы.