— Я вижу в этом свою миссию и, если хотите, святую обязанность перед его памятью. Сделать
так, чтобы люди помнили дедушку не как строчку в завещании, а как творца. Когда люди стоят
перед этой картиной, когда они обсуждают её, спорят о ней — дедушка продолжает жить. Это и
есть настоящее бессмертие. И если его труд сегодня помогает спасать детей, значит, он прожил
свою жизнь не зря. Это мой долг — вернуть его имя миру.
Журналистка завороженно кивает, а оператор делает крупный план картины. Я чувствую
невероятную легкость. Словно тяжелая цепь, державшая меня за щиколотку столько лет,
наконец-то рассыпалась в прах.
— Это очень сильно, — тихо произносит девушка с микрофоном. — Спасибо вам, Гульнара.
Она отходит, а ко мне снова подходит Лаура. Она слышала каждое слово. — Вы удивительная,
Гуля, — шепчет она, и в её огромных глазах я вижу искреннее восхищение. — Ваш дедушка
гордился бы вами.
Я улыбаюсь ей и перевожу взгляд на Пашку, который всё так же несет свой безмолвный караул
рядом с Викой. Он выглядит суровым, но я замечаю, как он внимательно прислушивается к нашему
разговору. Жизнь продолжается, и она прекрасна в своей непредсказуемости.
Интервью продолжается, вспышки камер ослепляют, но я чувствую себя на своем месте. Теперь я
не «бедная родственница» или «хранительница тайны». Я — Гульнара: художница, жена героя и
мать.
— Смотрите, Вика рисует! — Лаура указывает в угол зала, где для детей выставлены мольберты.
Наша Вика, высунув кончик языка от усердия, старательно размазывает ярко-желтую краску по
холсту. Рядом с ней стоит Пашка, который, судя по всему, пытается давать ей какие-то советы,
на что Вика авторитетно заявляет: «Паса, ты ницего не понимаесь в солнышках!».
Миша тихо смеется, и этот звук для меня — лучшая музыка.
— Пойдем к ним, — шепчет он. — Пока наш «майор» не организовал там круговую оборону вокруг
мольберта.
Мы идем через зал, и люди расступаются, провожая нас уважительными взглядами. Я знаю, что
впереди еще много трудностей — Мишины опасные смены, рождение малыша, воспитание Вики… Но
глядя на Лауру, которая снова заговаривает с Пашкой, на сияющую картину и на своего мужчину,
я понимаю: мы справимся. У нас есть самое главное — мы научились превращать боль в
искусство, а страх — в любовь. И эта нить жизни теперь достаточно крепка, чтобы выдержать
любые испытания.