— Чего надо, служивые? — пробасил он. Тяжелым, недобрым взглядом он окинул нас, задержался на моей физиономии, но это, казалось, лишь укрепило его во враждебности. Для него любой мундир был предвестником беды: рекрутчины, реквизиции, новых податей. — Постоя у нас нет. Самим жрать нечего. Уходите с миром, пока беды не наделали.
Я попытался что-то ответить, но язык не слушался. Тогда рыкнул Орлов.
— Староста — ты? — спросил он хмуро. — Командир наш… нездоров, и люди на пределе. Пусти на ночь, а поутру уйдем. Не обидим.
Презрительно хмыкнув, староста окинул взглядом сперва Орлова, затем Дубова. И тут дрожащий свет лучины, выхватив из полумрака детали наших мундиров, упал на его лицо. Зеленое сукно, алое, как кровь, обрамление воротников и обшлагов… В этой глуши, измученной войной, этот знак был понятнее любого герба.
Лицо старосты преобразилось с невероятной скоростью. Враждебность и упрямство испарились, сменившись почтительным изумлением. Глаза его расширились, рот приоткрылся.
— Преображенцы! — выдохнул он, и слово это прозвучало почти как молитва, произнесенная на пороге преисподней. — Сами… Государевы люди…
Топор выскользнул из его ослабевшей руки и с глухим стуком упал на порог. Мужик неловко бросился его поднимать, и суетливо, словно совершил страшное святотатство, прятал его за спину.
— Проходите, ваше благородие! Господа офицеры! — забормотал он, кланяясь так низко, что борода коснулась колен. — Милости просим, не побрезгуйте! Марфа! — рявкнул он вглубь избы. — Живо, все что в печи — на стол! Гости-то какие!
Распахнув дверь, он впустил нас в тепло. Вряд ли в поселке будет место хотя бы до сотни моих людей, но кому-то повезет. Волна горячего воздуха, пахнущего свежеиспеченным ржаным хлебом, сушеными грибами, терпким зверобоем и чем-то неуловимо уютным, ударила в лицо. Контраст с сыростью снаружи был так резок, что мне даже полегчало. Меня осторожно усадили на широкую лавку в красный угол, под темные, строгие лики икон. Откинувшись спиной на теплую, пахнущую смолой бревенчатую стену, я на секунду прикрыл глаза, проваливаясь в спасительную темноту. Боль отступила, приглушенная этим внезапным покоем. Краем уха я ловил суету старосты и тихий переговор офицеров: Орлов по-хозяйски осматривался, Дубов держался отстраненно, а Дюпре с любопытством разглядывал непривычную утварь.
Когда я вновь открыл глаза, мир обрел относительную четкость. Просторная и бедная горница содержалась в безупречной чистоте. Дрожащий огонек лучины выхватывал из полумрака тяжелый дубовый стол под домотканой скатертью, прялку в углу, связки лука под потолком. Живительное тепло от остывающей печи начало пробираться сквозь мокрый мундир, вызывая мучительный зуд, но одновременно возвращая телу жизнь. Мой затуманенный взгляд бесцельно скользнул по этому простому, мирному убранству и замер.