Остановка включила во мне какой-то «режим энергосбережения». Пока тело находилось в движении, воля еще держала его в узде. Но стоило спешиться, как накопленная агония разом обрушилась. Онемевшие ноги подогнулись, и я упал бы в дорожную грязь, не подхвати меня вовремя руки Орлова и Дубова. Боль, которую я весь день держал на коротком поводке, вырвалась на свободу, затапливая сознание и выбивая воздух из легких. Мышцы свело жестокой судорогой, я с трудом подавил стон.
— Держись, Петр Алексеич, не раскисай! — обеспокоенно пробасил мне в ухо Орлов. — Почти пришли. Сейчас в тепле отдохнешь, дух переведешь.
— Правее возьмите, — скомандовал Дубов. — Не давите ему на бок. Нужно в тепло его, и лекаря.
Сотрясая головой, я пытался сфокусировать взгляд.
— Не нужен лекарь, — прохрипел я. — Бумагу… чернила…
— Какая к бесу бумага, генерал⁈ — взорвался Орлов. — Ты на ногах не стоишь! Тебе бы квасу холодного да на лавку брякнуться!
Рядом, спешившись, возникла такая же уставшая фигура Анри. Не пытаясь помочь физически, он смотрел на меня внимательным взглядом.
— Дело не в теле, месье капитан, — тихо произнес он с легким французским акцентом, обращаясь к Дубову. — Посмотрите на его глаза. Там пожар. Ему нужно выплеснуть то, что его сжигает изнутри.
И ведь француз был чертовски прав. Цепляясь за последнюю нить, мое сознание отсекало все лишнее. В голове осталась одна мысль, пульсирующая в такт боли: записать. Зафиксировать на бумаге хрупкую, гениальную и чудовищную идею, пока она не растворилась в тумане изнеможения. Эта мысль — единственное, что еще принадлежало мне в этом мире боли, — была моим спасательным кругом и точкой опоры. Мне нужна была минута покоя, чернила и клочок бумаги, чтобы вырвать ее из своего черепа и сделать реальной, прежде чем я окончательно провалюсь в беспамятство.
— К старосте… ведите, — выдавил я приказ.
Спорить они больше не стали. Практически волоком меня потащили по раскисшей от недавнего дождя улице к самой добротной избе в центре поселка. Мир плыл перед глазами, распадаясь на дрожащие пятна: темные срубы, испуганные лица в щелях ставен, мутное закатное небо. Голоса доносились будто через толщу воды. Каждый шаг отзывался новой вспышкой боли. Краем глаза я замети, что и Анри не шибко то лучше выглядит. Это немного «радовало». Хорошо, что я не один такой.
Тяжелую, просмоленную дверь сотряс удар кулака Орлова. Этот стук прозвучал глухо и вызывающе. Через мгновение за дверью послышался скрежет тяжелого засова — звук, говоривший о недоверии к миру больше, чем любые слова. Дверь нехотя приоткрылась, выпустив наружу полоску теплого света и густой запах дыма. На пороге выросла стена в человеческий рост: мужик с окладистой, тронутой сединой бородой и хмурыми, глубоко посаженными глазами, сжимавший топор.