Начинается военный парад. Внизу, на Ходынском поле, генерал Брусилов на вороном коне браво докладывает принимающему парад генералу Гурко. Начинается объезд войск. Звучат рапорты и приветствия, звучит протяжное «ура».
Новые флаги, новые лозунги, новые песни. Новый Император. Каждое мое новшество рождает ощущение перемен и отдаляет нас от угрозы революции, но, одновременно, повышает планку общественных ожиданий, принуждая меня к дальнейшим, еще более радикальным действиям. И кто знает, не усугубляю ли я ситуацию еще больше, фактически давая революции лишь отсрочку?
Даруя Конституцию и прочее, я резко ускорил изменения в обществе, а меж тем главные противоречия в общественной жизни никуда пока не делись. Запрос на мир, требования земли, ожидание справедливости, надежда на лучшее будущее — все это не только не исчезло, но лишь усиливается с каждым днем и с каждой моей реформой.
Россия все еще на грани гражданской войны. Кровавой междоусобицы, которая не только похоронит многие миллионы людей, но и отбросит страну на десятки лет в прошлое.
Империя все еще на грани военного поражения. Оздоровление армии и восстановление дисциплины все еще далеки от завершения и дай бог, чтобы русская армия сумела сейчас выстоять хотя бы в обороне. Про наступление пока и говорить нечего. Да и не пойдут солдаты в наступление. Стоит мне сейчас отдать подобный приказ, и я получу революцию.
Вот и остается мне махать рукой и приветствовать войска. Пока лишь в Москве и пока лишь на параде. А меж тем, революция во Франции создала реальнейшую перспективу обрушения фронта на Западе, а это значит, что, разобравшись с французами, немцы почти наверняка ударят по нам. И удержит ли русская армия фронт — бог весть. Скорее нет, чем да.
А вот и генерал Гурко на своем белом жеребце подскакал к моей трибуне. Взбегает по ступенькам наверх.
— Ваше Императорское Величество! Войска Лейб-Гвардии и части московского гарнизона Русской Императорской армии для участия в военном параде в честь Дня Труда и Служения готовы! Командующий парадом генерал-адъютант Гурко!
Отнимаю ладонь от обреза своей фуражки и пожимаю руку генералу.
— Честь в Служении!
— Во имя Отчизны, Ваше Императорское Величество!
Поворачиваюсь к установленному на трибуне большому рупору. Звукоусиливающую аппаратуру в 1917 году еще не изобрели, микрофонов и колонок нет, так что орать приходится от всей души и на всю мощь легких. Понятно, что в таком режиме я ограничиваюсь несколькими общими приветствиями и здравицами доблестному воинству, завершив свою речь уже привычным: