Мой клинок словно растроился. Удар справа, слева, сверху, снизу — я обрушил на Юрия шквал атак. Он отбивался отчаянно, но я видел — парень начинает уставать. Пот струился по его лицу, дыхание стало рваным.
С каждым ударом я загонял его все дальше к границе леса. Ростовский пятился, его движения становились все более судорожными. В серых глазах впервые мелькнул страх — он понял, что может проиграть.
Я нанес финальный удар — обманное движение влево, переходящее в тычок. Острие моего клинка остановилось в дюйме от горла Ростовского.
— Победа за тобой, — признал он, опуская меч.
Мы пожали друг другу руки. Несмотря на соперничество, несмотря на взаимную неприязнь, между нами установилось подобие уважения. Мы оба были воинами, оба шли по кровавому пути, начертанному правилами Игр Ариев.
— Воды? — предложил я, доставая флягу.
— Не откажусь.
Мы отошли в тень, давая возможность остальным кадетам продолжить тренировку. Сели на траву, прислонившись спинами к стволу старой сосны. И начали неспеша пить холодную воду, наблюдая за сражающимися парами.
Вода была ледяной, и обжигала разгоряченное горло. Я пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как энергия вновь наполняет уставшее тело.
Свят тренировался с Вележской. Они двигались синхронно, словно танцевали парный танец. Но что-то было не так. Обычно между ними царила легкость, почти интимность. Сегодня они держались отстраненно, формально.
Клинки встречались механически, без той страсти, что обычно присутствовала в их поединках. Вележская атаковала вяло, Свят защищался нехотя. Они походили на актеров, забывших свои роли.
— Проблемы в раю? — спросил Ростовский, проследив мой взгляд.
— Или в аду? — желчно переспросил я.
— Женщины, — философски заметил Юрий. — Они всегда усложняют жизнь. Особенно на Играх.
Когда солнце достигло зенита, Гдовский объявил перерыв. Кадеты расселись группами, доставая припасенную еду. Простые бутерброды, вяленое мясо, твердый сыр — немудреный паек, но после изнурительной тренировки он казался пиршеством для желудка.
Я всегда обедал со Святом. Но сегодня он сел отдельно, в стороне от всех. Устроился под деревом и машинально жевал хлеб, глядя в пустоту. Выражение его лица было отсутствующим, словно мысли витали где-то далеко.
Мы с Ростовским молча ели, наблюдая за другими кадетами. Каждый был погружен в свои мысли. Мне в голову вновь и вновь приходила картина, которую я наблюдал в душе. Что-то в ней смущало меня…
— Почему Гдовский в первую очередь проверил девушек… — задумчиво сказал я, вспомнив утренний сон. — Такую рану невозможно нанести, когда человек лежит. Убийца зашел в душ, но Вадима это не смутило. Он стоял к нему лицом и не ожидал удара! А затем молниеносная атака, Ямпольский падает на спину и умирает. Но почему он не схватился руками за горло — это же естественная реакция?